Счастливчик
Шрифт:
— Ну а как религиозная рознь?
— Религиозная рознь существует наверное, но только не у нас в полку. Но перед каждой пасхой идут разговоры о том, что опять какая-то еврейка где-то скрала или пыталась скрасть какого-то христианского мальчика для надобностей своей пасхи. Кто, где, что и как, никто не знал и не знают, но почти в каждой семье, где есть ребенок мальчик, перед пасхой предупреждают денщика, чтобы он лучше смотрел за ребенком и одного его за ворота не выпускал, мол детей воруют.
Василий Никифорович разгладил усы и подытожил.
— Да Вы и сами убедитесь, наслушаетесь еще этих глупостей. Людская молва! Кем и чем она питается Бог весть. Я в полку уже восемнадцатый год, при мне случаев
Жизнь полка протекала между службой и городскими знакомствами.
Но полковая служба между зимними и летними квартирами, обучением солдат уже не удовлетворяла меня. Единственной отдушиной после прекращения эйфории после начала службы в полку, слегка освеженной производством в поручики были письма Катюши, по которой я очень тосковал.
Естественно, что все более живое, энергичное, не успевшее завязнуть в местных интересах, стремилось уйти из полка.
Простейший, но не очень простой способ, поступление в академию. Другой способ, отставка. Но для меня выход в отставку, без профессии, без знакомств которые помогут устроиться в статской жизни был просто не приемлем. Мой полковой друг, поручик Григорьев собирался поступать в юридическую академию.
Думал об уходе и я. Следуя данному Кате обещанию, и под влиянием Григорьева я стал готовиться в академию, тоже выбрав военно-юридическую.
Изучение курсов предметов необходимых для сдачи экзаменов, повергло меня в уныние. Трезво обдумав и просчитав свои возможности я понял, что сдать экзамены при том бешенном конкурсе, который был, я не смогу. Была еще одна возможность вырваться из рутинной полковой жизни. Перейти в корпус жандармов. Служба военным юристом, расследующим покражи кальсон, меня не очень манила. А вот о службе жандармов я много говорил с Григорьевым. Мы не понимали тогда, конечно, всей серьезности службы этого корпуса, не знали его организации и всех его обязанностей, но, в общем она казалась нам очень важной. Мы знали смутно, что жандармы борются с теми, кто бунтует студентов, крестьян, рабочих, вообще, как считали мы, социалистами. Эти последние, в глазах многих из нас, отождествлялись с революционерами. Понятие о революционерах у нас было самое примитивное. Мы считали, что все они нигилисты и представляли мы их в лице Волоховых, Базаровых и вообще как «Бесов» Достоевского. Мы слышали о них по сдержанным рассказам об убийстве ими Царя-Освободителя; мы слышали, что убил какой-то Рысаков, а раньше стрелял какой-то Каракозов. Кто они, мы хорошо не знали; говорить о них считалось вообще неловким и неудобным, так как это было из запрещенного мира.
За годы моей службы, около первого мая, мы всегда слышали, что рабочие вновь хотят что-то устроить, где-то будут собрания и надо будет их разгонять, для чего от полка посылались наряды. Получала наряд и моя рота. Пролежал я с полуротой в лощине, за городом в ожидании этого сборища час, другой, третий, никто не собирается; ждать надоело, лежал и ругал в душе бунтовщиков, что зря из-за них кормишь комаров и попусту теряешь время.
Мы знали, что в Ярославле Фаногорийский гренадерский полк здорово проучил бунтовщиков при каких-то беспорядках, и государь объявил им свою благодарность. Видно, действительно, молодцами работали! У нас никаких возмущений не было. Ждали, ждали, готовились усмирять господ социалистов. Никого, ничего, тишина. Провинциальное болото.
По простой военной терминологии, все эти господа назывались у нас общим именем — "внутренними врагами государства". В ротах у нас учили, что "солдат есть слуга царя и отечества и защитник их от врагов внешних и внутренних". На вопрос же о том: кто такой враг внутренний, отвечали
так: "Это — воры, мошенники, убийцы, шпионы, социалисты и вообще все, кто идут против государя и внутреннего порядка в стране".Мы знали, что главную борьбу с ними ведут жандармы, и это не могло нас не интересовать, так как это была та же защита нашей Родины, та же война, но лишь внутренняя.
Но вся служба жандармерии была окутана для нас какой-то тайной. Сами жандармские офицеры своею сдержанностью и какой-то особой корректностью усиливали это впечатление и заставляли смотреть на них с некоторой осторожностью. В них не было офицерской простоты, они не были нараспашку и даже внушали к себе какой-то непонятный страх. Почему и отчего — это было неясно.
В полку у нас на корпус смотрели очень хорошо. Двое бывших наших офицеров уже служили там, занимая хорошие должности, и были предметом нашей зависти. В Вильне жандармерия была представлена блестяще. Генералы фон-Эксе и Черкасов пользовались уважением общества, первый же был принят и в польских кругах и принадлежал к местной аристократии.
Я лично в жандармах ничего нехорошего не видел. Будучи в полку, читая много по истории, прочел я как-то в одном из исторических журналов "Записки голубого жандарма" из эпохи 60-х годов. Они произвели на меня большое впечатление тем, сколь много добра сделал тот жандармский штаб-офицер, состоя в Вильне при графе Муравьеве во время усмирения польского бунта…
К тому же наслаивались воспоминания. Матушка моя не раз говорила мне полушутливо, что она хотела бы видеть меня или артиллеристом или жандармом, сестра же уже прямо убеждали меня идти в жандармерию, исходя из чисто внешних выгод: "Какая красивая форма! Какое умение держаться в Обществе!".
Воспитанные в иркутской провинциальной глуши, далекие от всякой политики, они были чужды обычных интеллигентских предрассудков против синего мундира и смотрели на жандармского офицера просто: офицер, служба серьезная, очень важная, жалованье хорошее и форма красивая, чего же еще нужно для сына и брата? А что ругают, так за глаза и Царя ругают. Все это в общей сложности создало у меня желание поступить в корпус жандармов, и я, почитывая литературу для поступления в военно-юридической академию, в то же время не упускал из виду, как бы найти случай для перевода в корпус.
Немного сдерживало то, что в обществе не любили жандармов, службу их бранили и говорили о них, что они все доносчики. Это неприязненное отношение к жандармам я встретил, съездив в свой первый отпуск, в семье почтенного преподавателя, на дочери которого я хотел жениться. Русский человек, сын офицера, мой будущий тесть не хотел и слышать, чтобы его зять был жандармом.
Я упорствовал, доказывая ему, что служба корпуса жандармов идейная и полезная для государства. Не имея ничего мне возразить по существу, он все-таки был против нее. Мы долго спорили, и каждый остался при своем мнении. Я не покидал намерения поступить в корпус, но не отказывался от мысли жениться на его дочери. Катя металась между дочерним долгом и любовью.
Но перевестись в корпус жандармов было очень трудно. Для поступления в корпус от офицеров требовались, прежде всего, следующие условия: потомственное дворянство; окончание военного или юнкерского училища по первому разряду; не быть католиком; не иметь долгов и пробыть в строю не менее четырех лет. Кроме того, надо было выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в кандидатский список и затем, когда подойдет очередь, прослушать четырехмесячные курсы в Петербурге и выдержать выпускной экзамен. Офицер, выдержавший этот второй экзамен, переводился высочайшим приказом в корпус жандармов.