Сброд
Шрифт:
глава 10
Радовеж был подвержен немилосердному разорению. Войска Белого Края так и не пришли на помощь Павлу. Последний, в принципе, был готов к подобному развитию событий, и успел стянуть в свою ставку значительные силы из числа стражи подвластных городков и городишек. Численность защитников Радовежа, всё равно была вшестеро меньшей, по сравнению с дружиной Батурия, но, учитывая оборонительную позицию за стенами хорошо укреплённого города, являлась вполне приличной. Всё указывало на необходимость длительной осады, изнуряющей силы обоих сторон. Но осады не случилось, так как, едва войска Батурия подошли под стены и стали разбивать лагерь, в среде радовежской знати, тут же образовалась значительная группировка, весьма впечатлённая увиденным воочию полчищем Батурия, и обличившая Павла в подлом предательстве
Радовежская знать, напрасно рассчитывала на милость в награду за сдачу города. Наградой ей стали дыбы, плети палачей, и колья для голов. Город был отдан на поругание дружине. Особенно свирепствовали две тысячи угличей, возглавляемых лично Алексеем, следы от побоев на лице которого, после недавнего визита в Радовеж, окончательно не сошли до сих пор. На главной площади города, поставили два трона, один для Батурия, другой – для его сына Гавриила. Рядом с ними расположилась личная охрана князя: четыре сотни отлично подготовленных бойцов, все как один, снаряжённые полным, тяжёлым ливтонским доспехом, с выгравированным на груди вепрем. В точно таком же доспехе был и сам Батурий, а вот доспех его сына (по капризному требованию последнего), был некстати обильно, даже наляписто, отделан золотом, но владельцу очень нравился.
Напротив тронов, вкопали большой кол, на который усадили Павла. Бывший Смотрящий стонал, то и дело исходя судорогами, медленно насаживаясь глубже на кол, под давлением собственного веса. Батурию привели двух малолетних сыновей истязаемого, и князь по очереди перерезал горло обоим, на глазах умирающего в мучениях отца. Оба детских трупика, положили у основания кола, на котором «восседал» бывший Радовежский Смотрящий. Потом, между колом и тронами, установили плаху, на которой одного за другим, обезглавили знатных радовежцев из окружения Павла, только что предавших своего Смотрящего. Когда их подтаскивали к плахе, большинство из них упиралось, слёзно требуя справедливости, ставя себе в безоговорочную заслугу то, что схватили предателя, и сдали город. На это Батурий грубо отвечал, что они должны были сделать это ещё до того, как князь вышел с дружиной из Кременца, бросая фразу, вроде: «Слишком поздно вспомнили, кто ваш настоящий хозяин!». Князя вообще не интересовала судьба этих паразитов, мнящих себя более ценными людьми, лишь на основании знатного происхождения, а вот возможность путём жестокой расправы подавить в других вассалах даже мысли о неповиновении, была ему вполне по душе, полностью отвечая его видению управления своим краем.
Наконец, самые знатные радовежцы закончились, и к княжьим тронам подвели дочь Павла, Уладу, бывшую невесту Гавриила. Её взгляд скользнул по мучающемуся отцу, трупам братьев, и обратился к князю. Ни один мускул не дрогнул на её прекрасном лице, лишь слёзы лились из глаз. Батурий, не отрывая от неё взгляда, обратился к сыну:
– Вот, Гавриил, та девушка, в руке которой, тебе отказал её отец. Да ещё и таким способом, как будто сватался к нему последний из крестьянских сынов. Теперь же, думаю, его благословление необязательно, но разве ровня она тебе теперь? Достойна ли пойти с тобой под венец?
– Нет! – надменно прошипел Гавриил – Пусть этой презренной дочери подлого предателя, перережут горло так же, как её братьям, а тело положат рядом с ними, у ног отца!
– Не горячись, сын мой, – мягко проговорил Батурий, но под мягкостью в его интонации, чувствовался злорадный подвох – Правитель должен уметь не только быть суровым, но и проявлять милосердие. Ведь нет вины этого дитя в том, что разум её отца помутился от тщеславия. Мы оставим ей жизнь. Более того, до конца своей жизни, она будет жить в Кременце, где я лично смогу проследить за тем, чтобы жизнь её протекала… стабильно. Конечно, теперь она сама должна будет кормить себя, но я придумал ей занятие, достойное дочери такого отца: она будет чистить отхожие места в моей крепости. Видишь, девочка, не смотря на твоё поганое происхождение, мы великодушно дарим тебе жизнь, и ты увидишь ещё много прекрасных вёсен.
– Я молю всех богов
только о том, чтобы своими глазами увидеть твою смерть – ответила князю Улада ровным голосом, не меняясь в лице.Батурий усмехнулся: высокомерная гордость ребёнка, избалованного богатыми и влиятельными родителями. Ей, небось, и пощёчины никогда получать не приходилось… это даже хорошо. Тем более ужасными, покажутся ей оставшиеся годы её жизни. Пусть и Павел успеет перед смертью подумать об этом как следует. Князь повернулся к командующему своей личной охраны, и спросил:
– Готово? Пусть кто-нибудь сходит, узнает.
Тот кивнул, и дал соответствующее распоряжение одному из подчинённых, который, в свою очередь, куда-то быстро скрылся.
Батурий смотрел в глаза Уладе. В них отражалось великое горе, терзавшее сейчас её душу, и ещё решимость, некая твёрдая решимость. Князь снова усмехнулся, в шутку интересуясь про себя: а что будет отражаться в её глазах, через несколько минут?
Отосланный с поручением боец вернулся через несколько минут, неся в руках раскаленное добела клеймо на железном пруте. Двое телохранителей князя, подступили к девушке, с обеих сторон заломив ей руки за спину, и, крепко схватив за волосы на затылке, задрали голову жертвы подбородком вверх, с силой удерживая в таком положении. Клеймо неспеша приближалось к лицу Улады, как будто упиваясь ужасом ожидания девушки, которая могла, разве что зажмурить глаза. Спустя мгновение, раскалённое железо, впилось в нежную кожу на левой щеке несчастной, и над площадью раздался пронзительный девичий визг, который, впрочем, почти сразу смолк: Улада лишилась чувств. Когда клеймо отстало от щеки, на ней красовался силуэт головы вепря. Такая отметина, украшала круп каждой лошади в конюшнях князя Батурия.
***
Очередной поворот лесного тракта, наконец, открыл взору Предрага стены Кременца. До крепости оставалось ещё около километра, от того, просматривающаяся отсюда целиком, она казалась особенно величественной. Сердце Предрага затрепетало: если бы удалось убедить людей князя в своей полезности, и остаться служить при дворе, чьим-нибудь вторым, третьим, пятым советником… Советником пятого советника… Да неважно! Бывший разбойный атаман готов был начать с самого малого, лишь бы зацепиться. А уж в своём расчётливом уме, он не сомневался: со временем, он сумеет занять высокое и почётное место, более ему подобающее, нежили «лавры» вожака, своры немытых лесных чуханов. Под наплывом этих воодушевляющих мыслей, даже отступило невероятное утомление, ещё пару минут назад насильно смыкавшее веки через каждые сто метров пути, из-за чего Предраг несколько раз едва не свалился с лошади. Но теперь он взбодрился, как будто окунулся в холодный ручей, и даже слегка подстегнул поводом лошадь, приказывая быстрее нести его навстречу судьбе.
Немного недоезжая до крепости, Предраг обратил внимание, на расположившийся у дороги стояк. Кишевшая в нём публика, несколько насторожила Предрага, так как очень сильно напоминала ему недавних подчинённых. Грязные, одетые в обноски, вооружённые чем попало люди, провожали его хмурыми, недобрыми взглядами, впрочем, не препятствуя передвижению бывшего главаря. И вдруг, среди этих отбросов, Предраг увидел Волибора, подводящего под уздцы коня к дороге. Когда он поравнялся с тысячным, тот уже вскочил в седло.
– Где твои люди?! – с ходу, взволнованно спросил Предраг.
– Вот – спокойно ответил Волибор, обводя окружающих рассеянным взглядом.
Внутри у Предрага всё похолодело. Мало того, что это были не дружинники, так их ещё была явно не тысяча!
– Что происходит?! – засуетился бывший главарь – Почему у тебя так мало людей?!
– В Радовеже восстание. Батурию в походе понадобилась вся дружина, а мне оставили ополченцев, чтобы я мог завершить порученное дело. В любом случае, тебя это не касается. Ты ведь привёл разбоев на медоварню?
– Всё, как договаривались! – закивал Предраг – Привёл, напоил. Перепились так, что позасыпали там, где пили! Думаю, оправятся не раньше, чем через неделю! А если и раньше, то им будет, кем заняться!
– Хорошо, ты свою часть работы выполнил. Сколько ты добирался сюда на лошади?
– Ехал я не спеша, примерно пол суток.
– Значит с пешими, нам добираться придётся сутки. Ладно, выступаем ночью, чтобы быть у медоварни на рассвете следующего дня. Пусть все ложатся отдыхать, а я пока провожу в крепость нашего помощника – это Волибор сказал, стоявшим поблизости «неуставным вождям» ополченцев.