Самвэл
Шрифт:
— И ты не боишься, Асмик? — Шушаник перевела разговор на другое.
— Чего же мне бояться?
— Как чего? Вот узнают персы, что в крепости никого не осталось, сломают ворота и ворвутся сюда. Что станем делать?
— Как что? — рассмеялась Асмик. — Будем стрелять в них из луков и не подпустим к себе.
Шушаник тоже рассмеялась, но уже над наивной уверенностью подружки: она была постарше, чем пылкая Асмик.
Пока служанки вели на кухне эти разговоры, во дворец вернулась царица. Она вошла в опочивальню, сняла с подставки единственный зажженный светильник и сразу же вышла. Спокойным, неторопливым шагом миновала она пустые, безмолвные, погруженные во тьму залы и остановилась
— Пить, хочу пить... воды хочу, — сказала она, едва открыла глаза и увидела подле себя царицу со светильником в руках. Девушка произнесла это тоном, каким любимое дитя обращается к матери или преданной нянюшке.
— Разве около тебя не оставляют воды? — спросила царица, и в ее мягком, полном сострадания голосе прозвучала неподдельная забота:
— Иногда забывают...
Царица поставила светильник, торопливо вышла и вскоре вернулась с серебряной чашей, полной воды. Девушка благодарно приняла чашу и осушила до дна.
— Какая холодная... приятно.
Эта юная девушка была царевна Ормиздухт, сестра царя царей Персии, пленница царицы Армении и нареченная Меружана Арцруни. Она едва вступила в свою семнадцатую весну, но рожденная под полуденным небом юга, рано расцвела во всей волшебной прелести своей красоты. Казалось, бессмертные боги, создавая ее, приложили все усилия, чтобы смертное существо могло сравняться с ними. Стоило Меружану Арцруни погрузить взор в сияние ее огромных очей — и он утопил в них свой разум, свой рассудок и свою душу. Царевна была полна такого обаяния, такой чарующей нежности, что армянская царица, питавшая лютую ненависть к Шапуху и ко всему царствующему дому Сасанидов, в последнее время не только окружила сестру своего недруга поистине материнской заботой, но даже полюбила ее. Роковые испытания — голод, мор, гибель тысяч людей — заставили царицу забыть неутолимую жажду мести. Да, она привязалась к Ормиздухт, она начала холить и лелеять свою пленницу, жизнь и смерть которой были всецело и се руках. В этой привязанности она черпала утешение в страшные часы и минуты, которые довелось пережить в последнее время в своей крепости. Сходство судеб вызвало в обеих женщинах сочувствие друг к другу. Правда, царевна была пленницей, но ведь и царица тоже оказалась пленницей в своей осажденной крепости. И каждый миг ее подстерегала такая же, если не более жестокая участь в далекой Персии...
Когда мор косил людей, болезнь не пощадила и красавицу персиянку. Все время ее болезни царица не знала ни минуты покоя и ночи напролет не отходила от постели больной. Лишь когда девушка стала выздоравливать, у царицы отлегло от сердца. После этого царевну держали почти взаперти и не позволяли выходить из дворца. Царица опасалась, как бы под влиянием страшных картин, которые за воротами можно было увидеть на каждом шагу, юная персиянка не слегла снова: она очень боялась покойников, а улицы крепости были усеяны трупами.
Царевна выпила принесенную царицей воду и совсем стряхнула с себя чары сна. Она внезапно соскочила со своего ложа, бросилась к царице, прижалась к ее груди и долго не отпускала: целовала, ласкала, стараясь заглушить прорывавшиеся рыдания.
— Что с тобой, дитя мое? — растерянно спросила царица.
— Ах, если бы ты знала.... я так плакала... так плакала... — прошептала девушка сквозь слезы.
— О чем ты плакала? Что случилось?
— Во сне плакала... Но теперь я рада, так рада... ты жива... ты со мной!
Царица поняла, что пылкое воображение юной девушки смутили какие-то тяжелые сновиденья. Она поцеловала ее, обняла за плечи,
села сама и посадила царевну рядом с собою. Потом снова спросила, отчего же она плакала во сне.— Не скажу... Язык не поворачивается.
После долгих уговоров Ормиздухт рассказала: ей приснилось, будто она гуляет во дворе царского дворца. Вокруг много людей. И все они — мужчины и женщины, старики и дети — лежат на земле: одни уже умерли, другие корчатся в предсмертных муках. Среди мертвых она вдруг увидела и царицу... Царевна упала на ее бездыханное тело и зарыдала; она плакала долго, но бесчувственный труп не внял ее рыданиям и мольбам...
— Наши беды произвели на тебя слишком тягостное впечатление, вот ты и видишь такие сны, дорогая Ормиздухт, — принялась утешать царица. — Милость Божия безгранична. Господь спас нас от смерти, будет хранить и дальше. Успокойся и не падай духом.
Впечатления и впрямь были слишком тягостны для чувствительного сердца юной девы. Она не только стала свидетельницей того, как вымерло все население города-крепости; у нее на глазах смерть скосила всех до единого сотни ее слуг и служанок. Эти утраты раздирали ее сердце; она никак не могла свыкнуться с ними: нередко во сне звала умерших, и когда они не являлись на зов, заливалась горькими слезами. Вот почему в последнее время царица велела поместить царевну в своей опочивальне: так ей было легче утешить девушку, если понадобится.
— А теперь пойдем, милая. — Царица встала и взяла Ормиздухт за руку. — Пойдем посмотрим, чем-то угостят нас сегодня Асмик и Шушаник.
Уныние царевны мгновенно сменилось радостью. Она со смехом вскочила с места, схватила светильник, стоявший на окне, и быстро пошла впереди царицы, упрашивая ее:
— Светильник понесу я! Ладно, матушка? Ты ведь позволишь? Ты мне совсем ничего не позволяешь делать.
В последние дни она стала называть царицу матушкой. Царица добродушно усмехнулась и позволила девушке нести светильник самой.
Они прошли сквозь вереницу пустых темных залов и вошли в трапезную. Асмик и Шушаник уже накрыли стол для ужина. На роскошной скатерти стояли серебряные блюда с тремя жареными голубями. Больше ничего не было. Армянская царица и персидская царевна подошли к столу и с удовольствием приступили к скудной трапезе. Асмик и Шушаник прислуживали им. Увидев, что на столе три голубя, царица спросила:
— Сколько голубей подстрелили сегодня?
— Четырех, государыня, — поспешила ответить Асмик. — Трех я, одного Шушаник.
— Ты у нас мастер на все руки, — с улыбкой похвалила царица. — Но почему так несправедливо поделили? Нас двое, и нам три голубя, вас тоже двое, а вам — всего один?
— Нам хватит и одного, государыня, — поспешно возразила Асмик. — Если мало, мы сами виноваты: плохо охотились.
— Нет, что Бог посылает, надо делить поровну. — С этими словами царица взяла одного голубя и передала служанкам, а двух оставила себе и царевне и повторила: — Нас четверо, и Бог послал каждой по голубю. Ступайте и поужинайте.
Прислужницы ушли, хотя по обычаю должны были оставаться возле царицы, пока она не окончит трапезу.
Ормиздухт, которая с особым удовлетворением слушала эти милостивые слова царицы, улыбаясь вставила свое слово:
— Раз еду делим поровну, надо и работу делить так же. Давай ходить на охоту по очереди: один день мы с тобой, другой — Асмик и Шушаник. Разве не лучше по очереди, матушка?
— Лучше. А охотиться ты сумеешь?
— Еще как! Завтра наша очередь, вот увидишь, какая я меткая! В Тизбоне брат иногда брал меня с собой на охоту, и я ни разу еще не возвращалась с пустыми руками. Один раз даже попала в бегущего зайца! Когда мы вернулись во дворец, брат похвалил меня и подарил красивое кольцо.