Самвэл
Шрифт:
Было далеко за полночь, когда первые полки подошли к реке Аги. Во время весенних паводков река не раз меняла свое податливое русло и размыла, в конце концов, довольно широкую и глубокую ложбину, по которой и текли ее бурные воды. Сейчас паводок схлынул, и у берегов осталась широкая полоса ила, буйно поросшая пышной растительностью. Эта ложбина была настолько ниже окружающей местности, что сверху, с дороги, не было бы видно и тысячи людей, если бы они укрылись в зарослях. Именно там, на правом берегу реки, и сделали привал армянские воины. Лошадей стреножили и пустили пастись в прибрежных камышах, в сами вынули, что нашлось в переметных сумах, перекусили, потом положили
Словно воплощенное нетерпение, ходил он взад и вперед вдоль берега и грыз на ходу прихваченный с собою кусок копченого мяса. Ночная тьма окутала землю, и вокруг не видно было ни зги. Только вдали яркими звездочками мерцали еще не погашенные огни персидского стана. Дозорный не отрывал от них взгляда.
Он пошел вверх по течению и дошел до моста. Мутные бурные воды бились об его опоры, и этот глухой рокот один нарушал ночную тишину. Дозорный не перешел на другой берег. Он встал по эту сторону реки, у одной из высоких опор моста, и, весь подавшись в сторону персидского стана, до предела напряг зрение и слух. Долго вглядывался он в ночную темноту, хотя не видел, да и не слышал ничего, кроме глухого рокота воды.
Персидское войско стояло под Тавризом, а город находился на левом берегу, в трех часах пути от моста.
В это время на обочине большой дороги, ведущей к мосту, из вырытой в земле ямы, словно крот, высунул голову и огляделся по сторонам какой-то человек. Глаза его были настолько привычны к темноте, что, как у зверя, видели и ночью. Поэтому он сразу заметил дозорного, стоявшего у опоры моста, вылез из земляной норы и тяжело пополз к нему.
— Подайте несчастному, — затянул он, когда подполз совсем близко.
Человек, стоявший у моста, вздрогнул, увидев, что у его ног копошится что-то, круглое и неопределенное.
— Два дня крошки во рту не было... помираю с голоду... сжалься... — повторило странное существо еще жалобнее.
Дозорный отдал ему свой кусок мяса, хотя и сам был очень голоден. Незнакомец подхватил его на лету, как собака, и начал жадно есть вместе с костями, размалывая их своими крепкими зубами.
— Ты и впрямь очень голоден, — заметил дозорный.
— А как же, господин мой! Двое суток никто по мосту не проходил.
— С чего бы это?
— Не видишь, что ли? Там, за рекой — персидское войско. Вот все и боятся, никто в те края носу не кажет. Дороги будто вымерли. Люди не смеют из дому выходить: как бы на этих головорезов не напороться. Так и рыщут, окаянные, словно голодные волки.
— Что же, они тебе ничего не дали?
— Дождешься от них, как же... Хоть бы уж моего не брали! Один нечестивец с меня плащ стащил и унес. Целых десять лет был он мне и одеждой и постелью... армянин-паломник подарил. Не знаю, что теперь со мной будет. Или холод доконает, или жара.
Последние слова прозвучали так горестно, что дозорный сбросил с плеч военный плащ.
— Вот тебе одежда.
Незнакомец с невероятной радостью схватил неожиданный подарок, осыпая благословениями своего благодетеля. Потом попросил:
— Помоги мне, милосердный господин, донеси эту одежду до моей ямы, она тут недалеко.
Он пополз в свое логово; незнакомый благодетель понес за ним одежду. У несчастного была проказа, а таких больных изгоняли из общества людей, и они жили вне городов, по обочинам больших дорог, в вырытых в земле норах, добывая пропитание милостыней, которую бросали им путники.
Будь сейчас светло, на это обезображенное существо нельзя было бы смотреть без содрогания. Конечности его отсохли почти целиком, лишь на левой руке еще
шевелились два пальца. На лице не было ни носа, ни губ, и на его плоской поверхности странно торчали оскаленные зубы. Глубоко посаженные глаза беспокойно поблескивали из-под безбровных, опухших и затвердевших глазниц. Голос был хриплый, ибо исходил из изъязвленного горла. Его жилище было самой настоящей ямой, вырытой в земле. В ней можно было сидеть, но не было возможности вытянуться или лечь. Впрочем жалкий обрубок человека и не нуждался в этом. Вся утварь состояла из единственной глиняной плошки, стоявшей в специально вырытом углублении. Однако в его убогом жилище было все-таки некоторое подобие крыши над головой: четыре развилистых сука были вбиты по углам ямы, на них были уложены сучья и ветки, и сверху все обмазано глиной. Навес защищал жилье и от дождя и от солнца. Прокаженный заполз в свое логово. Незнакомый благодетель не уходил. Случается, что и существа, всеми отверженные и презираемые, могут оказаться полезны.— Так ты говоришь, уже два дня никто не проходил по мосту? — спросил дозорный.
— Никто, господин мой. Я ведь и днем и ночью все слежу, все выглядываю из своей норы. Муха пролетит — и то увижу. Вот только сегодня утром, еще затемно, прошли тут двое. В сторону персов пошли.
— Ты их хорошо разглядел? Что за люди были?
— Разглядел, а как же, и он начал описывать, как выглядели эти люди.
— А обратно они не проходили?
— Нет, не проходили. Я бы заметил.
То, что поведал неусыпный страж моста, несколько успокоило нашего дозорного. Он распрощался с несчастным отверженным и пошел прочь от его убогого жилища, направляясь обратно в ту сторону, где ночевал на открытом воздухе армянский полк.
Все спали свинцовым, непробудным сном, как спят путники, измотанные долгой дорогой. Сытые лошади тоже улеглись неподалеку и с негромким ржанием катались по траве, чтобы размять усталое тело. Единственный, кто не думал об отдыхе, был человек, вернувшийся от моста. Он обошел дозором свое маленькое войско, оглядел воинов, потом снова пошел к реке и недвижно, словно статуя, застыл на берегу. Его горящий взор был устремлен на мелкие огненные пятнышки, которые виднелись вдали, то исчезая, то снова появляясь. И в сердце его, подобно этим огонькам, разгорелось яркое пламя и все сильнее и сильнее разжигало его нетерпение.
Тем временем по мосту быстрым шагом шли двое. Они зорко осматривались по сторонам и чуть слышно переговаривались:
— Если они пришли...
— Обязательно пришли.
— Условились этой ночью...
— И у моста...
Чуткое ухо прокаженного, сидевшего в своем жилище, сразу уловило их шаги. Он высунул голову и осмотрелся. «Это те двое...» — сообразил он и пополз навстречу.
— Тут про вас один человек спрашивал, — сказал он из темноты.
Путники остолбенели, не понимая, откуда исходит этот неожиданный возглас. Прокаженный подполз ближе. Они его увидели.
— А куда он девался?
— Пошел вниз по течению, вон в ту сторону. Дай Бог ему удачи — он насытил мой пустой желудок и прикрыл мое голое тело.
Путники тоже поспешили вниз по течению, говоря друг другу:
— Вовремя подошли...
— Но где же мы найдем спарапета?
Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.
— Наконец-то! — раздался голос дозорного. Он все еще стоял на берегу.
Это был не кто иной, как Мушег Мамиконян.
— Ну, что видели? — обратился он к путникам. И они начали свой рассказ. Мушег слушал с глубоким вниманием. Обуреваемый нетерпением, он не стал дожидаться, пока они кончат, и сам перешел к расспросам.