Чтение онлайн

Вечером следующего дня Джиг принес горячих пирожков, специально для меня испеченных его матерью Мэри. Они были аккуратно уложены в белую эмалированную кастрюлю, и, когда Джиг снял крышку, тепло пахнуло сдобой.

– Поешь, пока горячие, - сказал он и вскарабкался на стул.
– Ну и напугал же ты всех.

Я лежал на диване, укрывшись легким одеялом. Мне запретили вставать, хотя чувствовал я себя вполне сносно.

– Джиг, ты здорово вытянулся за последнее время, - пульнул я в него дежурную шутку.

– Издеваешься, - обиделся Джиг.
– А вчера, если б кто пукнул в твою сторону, ты бы упал.

– Нет, - возразил я, - устоял бы и даже ответил бы, как мужчина, настоящим залпом.

– Ты, пердун, - засмеялся Джиг.

– Нет, я Паганини, - засмеялся я.

– Кстати, что у тебя было?

– Малокровие, что ли. Есть надо больше, в особенности гранаты.

– Вот и трескай пирожки. Они с яблоками, вкусные.
– Джиг помолчал. Мехико сказала, что видела твоего

отца на Копитнарском шоссе.

– Ну и что?
– Я достал пирожок из кастрюли и откусил побольше.

– Ей показалось, что он пьян.

– С чего она взяла?

– Он шел по дороге и размахивал руками.

Я откинул одеяло и стал одеваться.

– Почему же Мехико бросила его?

– Так она видела его из окна автобуса. Может, и перепутала с кем-то.

– Сам знаешь, что отца трудно с кем-то перепутать. Не ходи со мной, Джиг.

Слабости не было, было ощущение пустоты внизу живота. Я не ведал, где искать отца, ноги несли меня сами. Каждый день по рекомендации Бено он совершал пешие прогулки. Маршрут выбирался произвольно. Размышляя о своем, отец мог дойти до еврейского села Кулаши, что в семи километрах севернее города, а обратно вернуться огородами или направиться на восток, к реке Цхенисцкали, и там подолгу сидеть на берегу под дубом. Однажды в семье случился скандал, во время которого мама обвинила отца в супружеской неверности. С присущей всем кавказским женщинам горячностью она в присутствии детей выплеснула на него свое негодование и тут же замолчала, спохватившись. Отец хлопнул дверью и ушел. Спустя полчаса мама горько жалела о своей несдержанности. Она велела мне пойти и разыскать его.

Было поздно, часов девять, и я не знал, куда идти. Прохожие подсказали, что возле ипподрома видели пьяного вдребезги высокого худого человека с зачесанными назад проседыми волосами. Побежал туда и встретил отца при входе в село Чагани. По-моему, он был совершенно трезв, просто шел, чуть покачиваясь, возможно, от усталости. В темноте отец не заметил меня, и я подкрался к нему сбоку и поймал его теплую руку. Он обрадовался, и мы сели у дороги на траву, лицом к кладбищу, так, что при лунном свете отчетливо были видны могильные плиты и кресты. Отец сказал, будто оправдываясь, что женщина, о его связи с которой судачит весь город, чем доводит маму до истерики, на самом деле донкихот, предпочитающий поэзию земным благам, что она шепелявит и носит очки, а очкарик не может быть плохим человеком, но городу этого не объяснишь. Я чувствовал себя не в своей тарелке, потому что от меня ждали понимания, и не то чтобы я не дорос до подобных вопросов, мозг категорически отказывался воспринимать их применительно к отцу, и тогда я ответил: "Папа, мне все равно, что говорят в городе. Я люблю тебя больше всех на свете!" И он улыбнулся и потрепал мои волосы, а на ббольшую нежность не решился. Потом стал вспоминать, как я подавился яблоком, когда мы еще жили в Нахаловке: выскочили соседи и принялись плевать мне в лицо, стараясь привести в чувство, но без толку. Пришла бабка Раечка с длинными грязными ногтями и сказала: "Все равно он умрет!" - и, вытянув мой язык, вдруг сунула мне в глотку два пальца и каким-то чудом протолкнула кусок яблока в пищевод, и я задышал. Отец усмехнулся, и на память пришли слова матери, как он бился головой о стену, а затем, когда я очнулся, плакал от счастья. Домой мы вернулись за полночь, а мама, увидев нас с балкона, немедленно юркнула в постель и притворилась спящей, и мы сделали вид, будто поверили ей и на цыпочках прокрались на кухню, где молча выпили по стакану теплого чаю, и тоже легли спать, но долго не могли уснуть.

В этот раз я застал его на берегу Риони, метрах в трехстах от паромного причала. Он сидел на покачивающейся коряге, опустив босые ноги в мутную воду, и смотрел в одну точку. Обувь с носками лежала рядом. Две верхние пуговицы его белой рубашки с короткими рукавами были расстегнуты.

– Ды да?
– спросил он по-осетински.
– Это ты? Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо.

– Напрасно ты встал с постели, - сказал он. Голос его был действительно хмельным, и меня это позабавило. Я даже засмеялся, но, когда отец взглянул в мою сторону, осекся.

– Скоро стемнеет, пап, - сказал я, - пошли домой.

– Ничего, не заблудимся.
– Он отряхнул ноги и стал натягивать носки. Тут недалеко живет мой знакомый ворон, я тебе рассказывал о нем?

– Да, рассказывал.

– Никогда не видел таких больших воронов. Когда я иду к реке, он встречает меня карканьем и кружит надо мной.
– Отец выпрямился и спрыгнул на сушу.
– Как ты думаешь, что он хочет сообщить?

– Не знаю.

Мы помолчали, наблюдая течение реки. Послышался шум приближающегося к берегу небольшого парома с телегой, груженной мешками. Пьяный возница болтал что-то под руку пожилому паромщику в широкополой войлочной шапке, не спеша, солидно орудующему длинным бугелем. Возница затянул песню, и мы засмеялись.

– Вот счастливый человек, - сказал отец.

Я подошел к нему и сжал его руку. Он ответил на мое рукопожатие.

– Трудно будет нам с тобой, сынок.

– Почему же, - возразил я, не совсем понимая, о чем идет

речь, - с нами мама, Жужу, Залинка, джичи.

– Э, - отмахнулся он, - они женщины. Ладно, идем домой.

Мы пошли полем, я еле поспевал за ним - отец всегда ходил быстро. Внезапно он остановился и сел на траву, держась за сердце.

– Тебе плохо?
– спросил я.

– Сейчас пройдет.
– Он стал скрести костяшками пальцев ребра под левым соском.
– "А на мечтах сидят мухи!"

– Что с тобой, папа?
– забеспокоился я.

– "А на мечтах сидят мухи!" Неплохие стихи! Автора этих строк упекли в сумасшедший дом, где он по-настоящему свихнулся. Сначала обвинили в изнасиловании какой-то проводницы, а потом упекли в дурдом.

– А что, он умер?
– сказал я, чтобы преодолеть жалость к отцу.

Он лег на землю и подложил ладонь под голову. Смеркалось, и при свете выплывшей луны лицо его казалось бледным.

– Ца-арство ему небесное!
– протянул отец. Он был, конечно, под градусом, и его беспокоило сердце, но чувство ответственности за него угнетало меня. Отец угадал мои мысли и сказал: - Тарсга ма кан, не бойся, все будет нормально. Ты же мужчина.

– Да, - согласился я, - все будет нормально. Всегда.

– К сожалению, не всегда, - произнес он, будто разговаривал сам с собой.
– Присядь, скоро мы тронемся. Сегодня в районной библиотеке я впервые ощутил себя загнанным зверем. "Кто дал тебе право поучать нас, указывать нам на наши грехи?
– спросили они.
– Чем ты лучше нас?" - "Братья!
– ответил я.
– Никто никому не дает таких прав. Может быть, я хуже всех вас, потому что острее чувствую, как заплывают жиром наши души. А потом, не забудьте, что я писатель. Кому, как не мне, говорить об этом".
– "Ты - не грузин, сказали, - мы сами разберемся в наших делах, а ты указывай своим осетинцам".
– "Братья!
– возразил я.
– В первую очередь я человек, потом уже осетин".
– "В какую же очередь ты являешься грузином?
– спросили.
– Когда, в какое время суток?" - "Ни в какое, - сказал я, - я всегда осетин, и днем и ночью, присно и во веки веков! Но неужели надо быть грузином, чтобы делиться собственной болью и размышлять о человеческих пороках? Или у грузин особенные, свойственные им одним, пороки? Нет, это ошибка. И у осетин, и у грузин, и у евреев, и у японцев одинаковые пороки, потому что мы все люди, и ничто человеческое нам не чуждо. К тому же смею вас уверить, что я больше грузин, чем многие из вас..." И тогда они зашикали на меня, - отец приподнялся на локте и заглянул мне в глаза, - мол, заткнись, пока цел. Спросите, говорю, у Бено или Гутара. Они знают, я родился и вырос в Грузии, и грузинский язык мне так же близок, как и родной. Спросите. Они повернули головы в сторону моих друзей, и Бено сказал: "Они абсолютно правы. Ты здесь гость и должен вести себя соответственно!" - "В каком смысле?
– переспросил я.
– Я отказываюсь тебя понимать, Бено!" - "А в том, - произнес он с расстановкой, - что можешь писать свои статейки, а грузинской морали касаться не моги! Мы лучше знаем наши пороки! Пиши о чем хочешь, но эту тему не трогай!" - "Ты не прав, брат мой!" Отец приблизил лицо и задышал на меня винным перегаром, и голос его сорвался на крик, ровно перед ним сидел не я, а его друг Бено. - Ты так не думаешь, я знаю. Разве об этом болели наши сердца? Нет грузинской морали, как нет осетинской морали. Мораль одна на всех, и она либо есть, либо ее нету!.. "Разберись вначале со своими бабами!
– крикнул кто-то.
– Нашелся мне моралист!" - "Это не ваше дело, сказал я, - это мое личное дело". Они снова зашикали на меня, и я ушел из библиотеки, хлопнув дверью.

– Не мог Бено так сказать!
– Брызнули слезы у меня из глаз.

– Гм!
– усмехнулся отец.
– Вчера я сам дал бы руку на отсечение. Но он сказал именно так, и Гутар поддакнул, и другие закивали следом.

– И что теперь?

– Ничего. Попробуем жить дальше.

– Пап, почему они так поступили?

Он откинулся на спину и уставился в звездное небо.

– Я не могу тебе ответить однозначно, сынок. Может быть, дело в том, что Бено с Гутаром не умеют писать, хоть и публикуются регулярно в местной газете, но их таланта хватает лишь на сводки об эпидемии гриппа или об успеваемости учеников музыкальной школы. Поэтому к моим статьям они относятся ревниво, как крестьянин, который заколол одну из своих дойных коров, потому что молока было слишком много. Люди, в общем-то, все одинаковые. И отличаются они тем, насколько у кого хватает сил скрывать свою гниль. Бено и Гутара прорвало слишком рано.

– С такой мыслью трудно жить, папа, - сказал я.

– Я хочу, чтобы ты знал об этом.

– Тебя тоже может прорвать?

– Надеюсь, я умру раньше, - улыбнулся отец.

– Не говори так, папа.

– Хорошо, не буду. Но ты не забывай, что я тебе сказал.

Стемнело. К ногам подступила холодная река безмолвия, чье течение, подобно щепочке на водной глади, можно было различить лишь благодаря треску цикады, напоминающему глотательные движения адамова яблока вселенной. Мы были одни в целом мире, и никогда еще мы не были так близки.