Самолюбие
Шрифт:
— Нет, знаешь, мне некогда! — как-то резко промолвил он. — Я уйду! — и он круто повернулся к двери, готовый в самом деле уйти.
— Постой… одну минуту… Сядь, пожалуйста!
И Смуров взял его за рукав и удержал.
— Полно же! — глухо возразил Колтухин. — Говорю мне некогда… Какой странный у тебя способ принимать гостей.
Смуров почти
— Послушай, Колтухин: ты извини меня, но ведь ты… ты страшно голоден… Ты истощён голодом… Поешь…
— Я? — с сардонической усмешкой возразил Колтухин. — С чего это? Вот не понимаю…
— Ну, да, да… ты голоден… Больше не к чему скрывать. Прошу тебя, Колтухин, поскорее подкрепи свои силы. Ведь ты по три дня не ешь…
Колтухин с изумлением, почти с ужасом смотрел на него своими блестящими, воспалёнными глазами, а Смуров продолжал:
— Ты живёшь в трущобе, почти из милости… Ты питаешься куском хлеба, который тебе даёт жена водовоза из жалости… Я всё это знаю, Колтухин, я был там… Я попал туда случайно, понимаешь, случайно…
— Какое же ты имел на это право? — спросил Колтухин, и брови его мрачно сдвинулись.
— Право? Разве тут нужно право? Достаточно быть товарищем… И я ведь тебя понимаю, Колтухин, у тебя страшное самолюбие, оно было оскорблено, оно было оскорбляемо на каждом шагу…
— Да, да. да… На каждом шагу! — как эхо повторил Колтухин и прибавил с сильным выражением, — каждым взглядом, каждым движением! Я не мог, понимаешь ли ты, я не мог этого перенести…
И он опустил голову на стол. Потом он продолжал:
— Вот для чего я выдумал этот урок… и я буду терпеть, Смуров, я буду терпеть… Ты не говори никому, ради Бога, Смуров, слышишь?.. Презрение от водовоза мне легче терпеть…
— Постой, — мягко остановил его Смуров, — об этом после. А теперь подкрепись, это главное… Полно стесняться, мы — товарищи, мы знаем друг друга с детства, предо мною нечего стыдиться. Вот я велю сейчас приготовить чай. Ну, давай вместе поедим… А потом… Я тебе
скажу, что у меня есть на примете действительный урок; его предложили мне, но я тебе передам, ведь мне хватит… Ну!Смуров показал хороший пример и первый начал есть. Колтухин с каким-то болезненно-напряжённым видом, как будто это стоило ему больших усилий, решился, наконец, протянуть руку к хлебу. Потом они пили чай. Колтухин мало-помалу оживился и начал рассказывать о своей жизни в квартире водовоза.
Это было действительно нечто ужасное, это были такие лишения, которые терпеть добровольно может только человек с сильной волей.
— И знаешь, — говорил он Смурову, — я решился дотянуть так до окончания курса. Трудно это, очень трудно! И иногда мне казалось, что я вот-вот свалюсь. Но в эти мгновения являлось сознание, что я ни от кого ни завишу, никого ни о чём не прошу и никто не смеет оскорбительно посмотреть мне в глаза. И это сознание возвращало мне силы. И теперь, вот ты говоришь, что для меня есть урок; спасибо тебе, я возьму, я не вижу причины бесцельно истязать себя, тем более, что не сомневаюсь в твоей искренности… Но если бы мне опять не повезло, я ничего не боюсь теперь, никакой нужды, никаких лишений. Я уже ни у кого не в состоянии просить какого-нибудь одолжения… Пойду к моему водовозу и поселюсь в тёмном чулане, и буду питаться чёрным хлебом. Ещё у него одолжиться и я смогу, но у товарищей никогда!
Скоро обстоятельства Колтухина поправились. Он, наконец, овладел уроком и до окончания курса больше не впадал в крайнюю нужду.
Смуров долго хранил в тайне этот эпизод. и только когда они оба кончили университет, скоро после этого, однажды в товарищеском кругу рассказал его.
И многие вспомнили о том, как неосторожно, хотя и бессознательно, оскорбляли своими взглядами Колтухина, когда нужда заставляла его пользоваться услугами товарищей, — вспомнили и покраснели.
1899