Сальвадор
Шрифт:
Однажды вечером, мать вошла к нему в комнату и сказала, что звонит Фил Карри, его школьный приятель.
— Прошу тебя, поговори с ним, Джонни, — сказала мать. — Его призывают в армию, и он страшно боится.
Слово «призывают» задело что-то в душе Дантцлера, и после некоторого колебания он взял трубку.
— Да?
—
— Извини, — сказал Дантцлер, — я не очень хорошо себя чувствую.
— Да, понимаю… Послушай, дружище, я уезжаю. И даю большую отвальную в «Блеске». Сейчас. Приедешь?
— Не знаю…
— Джоанна уже здесь. Ты не поверишь, она по тебе просто с ума сходит! Только и разговоров, что о своем дорогом Джонни. И ни с кем больше не встречается.
Дантцлер молчал.
— Знаешь, — продолжал Фил, — я здорово боюсь всего этого… ну, в армии. Говорят, там очень тяжело. Если бы ты рассказал мне немного, как там и что, мне, может быть, было бы полегче.
Дантцлер мог до конца удовлетворить любопытство Фила — и это приглашение было очень кстати. Именно так. Очень кстати.
— Жди, — коротко сказал он.
Ночь была мерзкая, падал мокрый снег, но на стоянке возле "Блеска" было полно машин. Как снег, мысли его кружились, толкались, таяли. Он надеялся, мать ляжет спать и не будет дожидаться его возвращения. Он почему-то подумал, по-прежнему ли у Джоанны длинные волосы, и удивился, отчего так вспотели ладони.
В закрытую машину Дантцлера протиснулась далекая музыка. Над дверью ресторана горел неоновый щит, буква высвечивалась за буквой, и когда загоралась последняя, все вокруг тонуло в золоте искр. Надпись гасла, чтобы начать загораться вновь. Но в паузах, когда наступала темнота, казалось, здание делает вдох, набирая силы для чего-то недоброго.
Дантцлеру постоянно казалось,
что на него смотрят. По телу пробегала дрожь — такая, какая бывает, если человек засыпает и неожиданно вздрагивает всем телом. Нет, люди в доме не желают ему ничего плохого, он это знал, но знал также, что «Блеск» вполне может оказаться таким местом — не местом, а существом, скрытым за неоновыми огнями, реальная сущность которого — Темнота. Дантцлеру почти неодолимо захотелось вернуться домой, и забыть об обещании, данном Филу. Но…Но прожигающее его изнутри, из самых глубин, чувство не давало ему уйти. Оно перечеркивало все. Он должен был… нет, он был просто обречен рассказать им о войне. Рассказать о парне, выброшенном из вертолета, о девочке из деревни Текалатль… и, Боже, о том, как ехал туда с простыми американскими мыслями и мечтами, с воспоминаниями о травке, которую потихоньку покуривал, о девчонках, о том, как болтались без цели на улицах и как гоняли по шоссе… И как провез он обратно в своей человеческой оболочке — самую сущность наполненного золотой мглой Сальвадора. Он тайно ввез войну в эту страну, где в городах нет солдат, где роскошь и деньги, где видеоигры, теннис и нет недостатка в жратве. Сам вкус Сальвадора помог бы им взглянуть на все это с изнанки. Сам вкус…
Конечно, некоторые вещи просто невозможно объяснить словами; их надо почувствовать. Но он готов помочь…
Наклонившись, он пристроил нож за голенищем солдатского ботинка. Из кармана мундира достал две ампулы, которые хранил еще с той ночи в лесу духов. Когда буквы начали загораться, и золотые лучики поплыли вдоль их сверкающих граней, настала пора идти. Он не думал, что ампулы могут понадобиться. Рука была твердой, а цель верной, но, во избежание всяких случайностей, раздавил обе.