Чтение онлайн

— Тамаев его видел три дня назад. Здесь, в Питере.

— Значит, утёк, — Сердюк улыбнулся, — а то уж мне совсем неловко было бы перед Красковым. Утёк — значит, жив. В парне — наша душа.

— Душа бродяги и моремана!

— А какая ещё может быть душа? Комок сала, прилепившийся к желудку, как у нашего Тамаева? Извини-подвинься! Ай да Мишель!

— Надо искать его.

— Надо. И найти надо!

Утром Сердюк вновь отправился в Финляндию — его сделали настоящим связным, а Сорока ушёл искать Мишку. Чуть ли не граблями проскрёб камни канала, на котором Тамаев видел оборванца, во все щели, что попались ему, заглянул, обследовал подвалы ближайших

У боцмана на этот счёт тоже было своё мнение.

— Надо ли искать? — спросил он у Сороки. — Воришка, карманник этот твой Мишка! Помести его на корабль — он половину корабля уволокёт. По железке, по болту, по колёсику — в кармане, в желудке на берег вынесет!

— Слишком резко, боцман.

— А где ты собираешься его держать? Здесь, в квартире, под койкой?

— Да, в квартире под койкой.

— Ну ищи, ищи дырку от бублика. Только когда найдёшь — не отрабатывай задний ход.

Через четыре дня Сорока нашёл Мишку. Это был действительно тот оборванец, что ловил рыбу в канале.

Костюрин ощущал молодой подъём и, несмотря на то, что каждую ночь приходилось объезжать посты, сидеть в засадах, а в последний раз — дважды участвовать в перестрелках, спать всего по три-четыре часа, усталости и не чувствовал.

Он словно бы заимел некие крылья, которые помогали ему перемещаться по пространству, был возбуждён, вдохновлён, при первой же возможности старался вырваться в Петроград — так не терпелось увидеть Аню Завьялову.

Костюрин влюбился. Влюбился, как мальчишка, безоглядно, втюрился по самые уши, даже больше — по макушку, его окружала атмосфера счастья, которую создали двое: он и она, Костюрин и Аня.

По вечерам, на заставе, во время чистки оружия — всякая последующая ночь могла оказаться горячее предыдущей, — Костюрин сосредоточенно скрёб пальцами шевелюру. И как же это так получилось, что раньше он не знал Аню? Лицо его делалось недоумённым, на крыльях носа появлялись капельки пота, а рот… рот сам по себе, глупо, расплывался в улыбке. Даже комары, от которых воздух делался тёмным и шевелился, будто живой, в такие минуты кусали Костюрина меньше обычного, вот ведь как.

Похоже, он нашёл человека, которого искал все эти годы, искал между боями, стрельбой на границе, переездами с одного места на другое, неурядицами, искал подспудно, порою не осознавая, а иногда вообще не задумываясь над тем, что делает, но искал, искал… И нашёл.

В этот раз день, когда ему снова удалось выбраться в Петроград, оказался испорченным — часов в девять утра зарядил мелкий, как пыль, холодный дождик, способный в несколько минут промочить человека до костей, солнце, которое в шесть утра занимало полнеба, растаяло в этом дожде, будто золотой леденец, было солнце и не стало его, но пылевидный дождик не остановил Костюрина…

Он заскочил домой. На шкафу у него давно пылился старый зонт с тяжёлой деревянной рукоятью, с такими зонтами доктора в непогоду ходили к своим пациентам, извлёк зонт со шкафа, отряхнул его и проворно вынесся на улицу: он опаздывал на встречу с Аней. Были бы лишние деньги, вскочил бы на рысака и подъехал бы, но денег не было ни лишних, ни нелишних, никаких, словом, но это обстоятельство нисколько не угнетало Костюрина. Он был молод, бодр, силён, он сделал революцию, ну а революция не бросит его… Да потом, в будущем, говорят, в эпоху коммунизма вообще не будет денег — ни затёртых, захватанных, сальных бумажек, ни ржавых монет.

Правда, чего Костюрину будет позволено — может быть, омаров с рябчиками? — а чего нет, он не знал, как вообще не знал, по какой дорожке пойдёт, покатится его жизнь, что будет с городом, в котором он сейчас жил, с огромной землёй, на которой свершилась революция, с людьми, знакомыми ему…

Впрочем, про себя и про Аню он кое-что знал и полагал (совершенно наивно для опытного человека), что с ними всё будет в порядке. Но будет ли всё в порядке через десять лет с ним, с Аней, с начальником пограничной разведки, с тем же председателем Петроградской «чрезвычайки» Семёновым — этого Костюрин не ведал.

Когда он подошёл к дому Ани Завьяловой, та уже ждала его: стояла на улице, покрыв голову очень модным среди Петроградской молодёжи красным беретом.

— Анечка! — кинулся к ней Костюрин, раскрывая на ходу зонт. — Не мокни под дождём!

Костюрин подозревал, конечно, что у Петрограда богатая история, но не думал, что настолько богатая — куда ни поставь ногу, всюду знаменитые места, связанные то с известными событиями, то с великими именами, каждый питерский уголок настолько связан с прошлым и так близок к нему, что даже дыхание перехватывает, внутри невольно возникает восторг, который потом сменяется, поскольку Костюрин умел брать себя в руки, тихим почтением. Он с восхищением смотрел на Аню — и откуда она так много знает?

— Как откуда? — недоумённо отзывалась Аня. — Из книг. По истории и искусству Питера выпущено много хороших книг. Вот окно, видишь, — она ткнула пальцем в стенку здания, на которой темнели запылённые стёкла нескольких рам, — оно называется окном Деламота. Был такой архитектор… Деламот.

— Заморский? — спросил Костюрин, критическим оком окидывая высокое строгое окно. — Не наш?

— Не наш.

— А у наших что, — у Костюрина разочарованно вытянулось лицо, — ума не хватило, чтобы такое окно сварганить? — Он приподнял зонт, чтобы защитить Аню от секущего сева холодной воды, ткнул пальцем свободной руки в «окно Деламота». — А? — Лицо у начальника заставы сделалось кислым, будто он случайно сжевал яблоко-дичок.

— Почему? Русские архитекторы тоже строили Питер, но работы оказалось столько, что они одни не могли справиться с ней. Воронихин, например. Гениальный человек, из крепостных, между прочим. Он — автор Казанского собора. Верно говорят, что без Казанского собора Петроград был бы наполовину пустым… Или вот — Захаров. Он построил Адмиралтейство.

— Хороший домик, — согласно кивнул Костюрин.

— Ни домик, а домище. Занимает целый городской квартал. Гигантский ансамбль, блестяще спроектированный… Ещё был архитектор Кокоринов.

— А этот что сделал?

— Возвёл здание Академии художеств. Ещё был Старов. Ещё…

Костюрин остановил Аню рукой, ошалело покрутил головой:

— Ой, всё, всё! У меня голова того… кр'yгом идёт, круг туда, круг сюда, — он спиной прислонился к углу дома, прикрылся зонтом. Пыль прекратила сыпаться с неба, кончилась её власть — впрочем, надолго ли? — но Костюрин продолжал держать зонт в руке.

Он издали заметил двух моряков, идущих навстречу, у одного из них, поменьше ростом, на голове плоским лихим блином сидела бескозырка с георгиевскими ленточками. Где-то он этих моряков уже видел. Но где? Надо обязательно вспомнить, где именно… Он сжал зубы, коротким решительным движением сбил на живот кобуру с наганом, проверил пальцами шлёвку: легко ли расстёгивается?