Румбо
Шрифт:
Руки обтирают рукоять топора и поправляют удобней фартук.
Плоть — впереди.
Мы — победим.
С этим светлым чувством промаршируем, промчим по жизни!
Пропорем жизнь галопом победителей!
Проебём её, сладкую…
Не надоело ещё рубить мясо?
В этом мире не найти покоя.
Где я? Кто я?
Лучше малиновый дождь, чем серозное счастье.
Добро пожаловать в гибнущий мозг, расщеплённый на части.
Под флагами красными на улицу выйдем, уснём у башни взошедшего вымени. Лишними станем, поскольку без веры снами сметаем гранитные стены.
Как известно, о вкусах не спорят.
Что они разные — это давно людьми подмечено.
Одному нравятся чулки с узорами, другому — уютное потрескивание костра в бархатной мгле заснеженного ельника.
Но природа втягивает нас в ссоры о вкусах: в этом ловушка её. Мы ссоримся — и погибаем. Таков Закон. Dura Lex, sed Lex.
Стало быть, природе нужна наша смерть. Через неё желает она возродиться. Таков Тайник Природы.
Это и есть Колесо Сансары, и из него нет выхода.
Ненавистью своей и любовью крутим мы колесо.
И подыхаем в проклятиях.
А если не крутить и втыкать — это расслабляет: втыкать — это приятно.
Но кто втыкает, долго не живёт: их гибель тоже нужна природе.
А всё остальное — лишь ложь, придуманная, чтобы смириться с неотвратимостью смерти.
Так давайте петь и веселиться: жизнь не оставляет нам другого выбора!
Сокол
С этой светлой мыслью Румбо встал и отряхнулся.
Слепящий прожектор исчез: перед ним насколько хватало взора, простиралась заросшая ярко-голубым бурьяном степь. Свет небес лился словно сквозь толщу океанских вод; низко нависшая облачность окутывала равнину. Местами из гущ буйных трав возвышались исполинские обломки вулканического стекла. Румбо без страха погладил пальцами неровные грани: они были сыты, недвижны, покойны; ледяная роса сочилась с мерцающих сколов.
Половина женщины появилась бесшумно из-за одной из обсидиановых скал; вагинальный голос проник в самый центр мозга:
— Ручка настройки находится в твоей голове, Румбо. Только там, и нигде больше. — Она развернулась к нему атласными ягодицами и медленно зашагала в толщу тумана.
Трава прошумела ей вслед.
Голубые стебли колыхалась волнами, с бархатным мерцанием расходились вдоль горизонта причудливыми узорами, от созерцания которых сложно было оторваться. Рваные края обломков переливались бриллиантами, и отдающий в пронзительную лазурь блеск их завораживал, как взгляд змеи.
Неизъяснимое, но очень «правильное» блаженство вливалось в грудь вместе с каждым глотком воздуха, и каждый глоток этот превращался в бесконечный сладострастный стон.
Как хорошо было бы пойти голым, ступая по этой траве босиком, ощущая её щекотание в паху и камнями разминая освобожденные от обуви подошвы…
Румбо улёгся на спину, стянул штаны больничной пижамы, распустил фартук.
Сел, снял с себя всю одежду, то и дело затихая и вслушиваясь в затаённую и неуловимую мелодию, льющуюся ни то в пропитанном тёплой влагой воздухе, ни то в оплодотворённом мозге.
Пошёл по траве голый, завязав одежду и обувь в узелок и неся за плечом.
Ходьба сопроводилась эрекцией,
дух ликовал: в этом мире я бы остался навечно!Ходить среди трав голым, поглаживая сверкающие осколки. Петь, мастурбируя на живописном склоне холма. Кончать, с благодарным оцепенением поливая струями спермы шуршащие стебли. Вкушать найденные среди трав сочные плоды, напоминающие мясные орехи. С наслаждением опорожнять кишечник, присев на обсидиановый клюв. Пить лазурный нектар родников. Дремать на мякоти стеблистых ладоней.
Время летело незаметно: он словно парил в слоях его, свободно перемещаясь вдоль неумолимо тикающих часов и суток.
Помимо мясных орехов обнаружилась в долине вкуснейшая ягода и грибы, говорящие сказки.
Пил росы, всматривался в мерцающую пустоту небес, питался подножным, смеялся, дрочил, танцевал.
Самого себя было достаточно: весь мир — был он сам, и пожеланию своему мог породить себе спутников.
В голове было ясно, прохладно, бесшумно. Ощущение тотальной безопасности и полнейшего комфорта не могла оборвать никакая измена: такого здесь попросту не было.
Ночь сменяла день через неравные промежутки времени, и длилась недолго. Но и ночью мерцал в алмазных осколках свет звёзд, светился лиловой дымкой на горизонте ельник, вспыхивали на пригибаемых ветром соцветьях насекомые светоносцы.
И парил в небесах сокол Гриша.
Румбо сначала не замечал Гришу, ясно балдея от чистоты космоса. Но Гриша всё настойчивее кружил над ним, время от времени подавая жабрами клич:
— Кусь!.. кусь!..
Румбо улыбнулся, протянув ладонь к небу:
— Что хочешь, хищная птица?
— Замно-о-ой!.. идизамно-о-о-й! — позвал Гриша, паря так низко, что почти задевал брюхом стеклянные скалы.
— Куда ж ты ведёшь меня? — шагал, не прогоняя улыбки, — куда зовёшь? Не на погибель ли лютую, тяжкую?
Но нет: вокруг по-прежнему приветливо и тихо.
За поросшим лиловым ельником бугром открылось чёрное озеро. На вид почти круглое, оно простиралось едва ли не до горизонта; низкий ельник рос по берегам его.
Сокол парил над озером.
Он испражнился в воду, и в том месте, где соколиные фекалии коснулись воды, она забурлила. Липкие багровые пузыри разошлись рябью; знакомый запах коснулся ноздрей: не вода была в озере, но тёплая человечья кровь. Нежно вдохнув, он вошёл в неё по колено.
Густая.
Шёл дальше, махая Грише рукою: кровь уж по пояс.
Нырнул, всосал кровь желудком, испустил обратно потемневшей струйкой.
ОоооооооооооОоООооооооОооооооооОоОооООооОо!
ООООоООооОооОоооООооООооооооооОоО!
ОооОООООооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо…
Глаза засияли. Хуй встал как свая.
Что это маячит там, справа? неужели русалка?
Гибкая фигура в воде. Женское тело, но голова как у дятла (только размером побольше). И алой молнией сверкает клюв.
Она плывёт к берегу: поплыву за ней!
В несколько мощных гребков достиг суши: незнакомка обтиралась кусками пушистой плесени.
— Эй! Привет!.. Я — Румбо.
— Бабадятел. — Она удостоила его 2-мя быстрыми взглядами.