Романтические эссе
Шрифт:
Чем мы располагаем из воспоминаний раннего детства? Несколькими неясными, тусклыми образами… Какой-то картинкой, приклеенной к крышке сундука… ступеньками лестницы, на которой когда-то сидел ребенок… ощущением шерстяного шарфа, которым его закутывали…
Мир ранних воспоминаний Ш. несравненно богаче нашего, и это неудивительно. Его память не превратилась в тот аппарат словесной переработки информации, которым она стала у нас; она сохранила те черты непосредственного всплывания образов, которые были свойственны раннему периоду формирования сознания. Мы можем в большей или меньшей степени верить тому, что он рассказывает, делая иногда попытки не только верить, но и проверить услышанное. Мы должны с обостренным вниманием прислушиваться к тем картинам, которые возникают перед нами, и с особенным любопытством относиться если не к фактам, в которых мы всегда можем сомневаться, то к тому стилю передачи, столь типичному для Ш., который мы сейчас наблюдаем.
«…Мне было еще очень немного…, может быть, еще
До сих пор все это не выходит за пределы тех образов, которые легко могут всплывать у каждого: у одного — ярче, у другого — более расплывчато.
Но вот в рассказ вступают другие ноты. Четкие образы отходят на задний план — возникают те неясные синестезические ощущения, при которых нет границ восприятиям и чувствам, где образы внешнего мира замещаются диффузными переживаниями, где все становится зыбким, неясным, где ощущения трудно выразить словами.
«Мать я воспринимал так: до того, как я ее начал узнавать, — «это хорошо». Нет формы, нет лица, есть что-то, что нагибается и от чего будет хорошо… Это приятно… Я видел мать так, как если бы вы смотрели через камеру фотографического аппарата… Сначала вы ничего не различаете — только круглое облачко — пятно… потом появляется лицо… потом черты лица приобретают резкость. Мать берет меня… Я не замечаю рук матери, было ощущение, что после появления пятна что-то такое произойдет со мной. Меня берут на руки… Вот я замечаю руки… Появилось чувство приятного и неприятного… Очевидно, когда подтирали — это делали грубовато, было неприятно… или когда брали из кроватки… В особенности по вечерам… Я лежу — это «так»… Сейчас будет «так»… Я пугаюсь, я плачу, от плача начинаю еще больше плакать… Уже потом я стал понимать, что после «так» наступает шум… а потом тишина. Сейчас я почувствовал маятник…».
«Мать я вижу ярко и ясно — это облачко, потом приятное, потом лицо, потом движение… Отца я узнавал по голосу… Мать меня укачивала с одной стороны кровати, а отец, укачивая, заслонял свет с другой стороны. Наверное, он подходил ко мне — мне темно, потому что он подходил со стороны света…»
«…Вот это, наверное, была прививка оспы… Я помню массу тумана, цветов, знаю, что это был шум… наверное, разговор или что-то в этом роде… Но боли я не чувствую… Я вижу себя в кровати матери сначала головой к стене, потом головой к двери. Шум своего голоса я узнаю, я знаю, что после этого будет шум, наверное, мой плач… Со мной возятся — после этого шум, туманность, после этого должно быть «то-то» и «то-то»…»
«…Для меня это не было впечатлением мокрой кроватки. Я не знал, хорошо это или плохо… Помню, как становится мокро в кроватке. Сначала ощущение приятное, теплоты, потом наступает чувство холода… Что-то неприятное, жжет, и я начинаю плакать… Меня не наказывали… Я помню один момент: я спал с матерью, но я уже умел слезать с кровати… Помню — мне мать показывала пятно в кровати… Я слышу ее голос… Сам я, наверное, умел только лепетать…»
«…А вот еще… что-то неприятное — холодно… ощущение пятна — такое, как когда сажают на горшочек около двери и печки… Я плачу, мне кажется, что, когда меня сажают на горшочек насильно, у меня пропадает желание им пользоваться. Я его боялся… Он внутри белый, снаружи зеленоватый, в середине его на эмалевой облицовке большое черное пятно… Я думал, что это пятно как таракан на стене. Я думал, что это «а жук» (опыт 16/IX 1934 г.).
Трудно сказать, возвращает ли этот рассказ к переживаниям раннего детства или он отражает тот тип переживаний, который и сейчас свойствен Ш., сидящему передо мной. Возможен и тот и другой ответ, и было бы бесплодным ломать голову и раздумывать об этом.
Одно несомненно: такой диффузный синестезический тип переживаний, который, как это считают неврологи, у каждого взрослого человека характерен только для наиболее примитивных «протопатических» форм чувствительности, сохраняется у Ш. и дальше и относится едва ли не ко всем формам его ощущений. Вот почему трудно найти границу, которая отделяет у него одни ощущения от других, ощущения — от переживаний.
«…Мне было лет 10–11, и я укачивал сестру… Нас было много детей, я был второй — и я укачивал маленьких… Я пропел уже все песни, петь нужно сильно, нужен туман для сна. Но почему она долго не может заснуть?.. Я закрываю глаза и пробую почувствовать, почему она не засыпает. Наконец, догадываюсь… Может быть, это тоже «а жук»?… Я снял полотенце и завязал ей глаза… Она уснула» (опыт 16/Х 1934 г.).
Едва ли всё, что нас особенно интересует, есть в этом отрывке… И синестезическое «петь нужно сильно, нужен туман для сна», и детские диффузные переживания страхов, и попытки проникнуть в переживания другого, закрыв глаза и представляя причины, которые другого тревожат (к этому мы еще вернемся
дальше). И все это — если верить Ш. — у мальчика 10–11 лет.Нет, не только у мальчика… Все это осталось и сейчас, в сознании взрослого Ш. — сколько мы можем найти синестезических ощущений и диффузных переживаний, если разберемся в том, что так часто встречается в его восприятии и что характерно для его сознания. Вот только несколько примеров.
«Вот раздался звонок… прокатился кругляшок перед глазами — пальцы ощутили что-то такое неровное, как веревка, а затем — вкус соленой воды… и что-то белое…»
Здесь всё: звонок вызывает непосредственный зрительный образ. Он имеет тактильные свойства, белый цвет, он соленый на вкус. Эти синестезии сохраняются во всех ощущениях, во всех переживаниях внешнего мира.
«…Я сижу в ресторане — и музыка… Вы знаете, для чего музыка? При ней всё изменяет свой вкус… И если подобрать ее как нужно, все становится вкусным… Наверное, те, кто работает в ресторанах, хорошо знают это…»
И еще:
«…Я всегда испытываю такие ощущения… Сесть на трамвай. Я испытываю на зубах его лязг… Вот я подошел купить мороженое, чтобы сидеть, есть и не слышать этого лязга. Я подошел к мороженщице, спросил, что у нее есть.
«Пломбир!» Она ответила таким голосом, что целый ворох углей, черного шлака выскочил у нее изо рта, — и я уже не мог купить мороженое, потому что она так ответила… И вот еще: когда я ем, я плохо воспринимаю, когда читаю, вкус пищи глушит смысл…» (опыт 22/V 1939 г.).
«…Я выбираю блюда по звуку. Смешно сказать, что майонез — очень вкусно, но «з» портит вкус… «з» — несимпатичный звук…»
«Я долго не мог есть рябчиков, ведь «рябчик» — это что-то прыгающее. И если плохо написано в меню, я уже не могу есть… блюдо кажется мне такое замызганное…»
«Вот что со мною было… Я прихожу в столовую… Мне говорят, хотите коржиков, а дают булочки… Нет, это не коржики… «Коржики» — «р» и «ж» — они такие твердые, хрустящие, колючие…»
Весь его мир не такой, как у нас. Здесь нет границ цветов и звуков, ощущений на вкус и на ощупь… Гладкие холодные звуки и шершавые цвета, соленые краски и яркие светлые и колючие запахи… и все это переплетается, смешивается, и уже их трудно отделить друг от друга…
Но мы уже подошли к другой теме и сейчас займемся ею. Как сказываются синестезии Ш. на восприятии речи? Что значат для Ш. слова? Не примешиваются ли и к ним те же синестезические переживания, которые делали шумы «клубами пара» и изменяли вкус пищи, если название блюда было произнесено «неприятным» и «колючим» голосом? Как строится у Ш. значение слов?
Значение слов… Впрочем, это для нас не совсем новая проблема — мы уже встречались с нею две страницы назад… «А жук». Как воспринимал Ш. это слово, которое в его первоначальном применении означало «таракан», а потом получило столь широкий перенос?
«…«А жук» — это выщербленный кусочек на горшочке… Это кусочки черного хлеба… Вечером с появлением света появляется и «а жук»… Не всё освещено, свет лампы падает только на маленькую площадку, кругом темно — это «а жук»… Бородавки — это тоже «а жук»… Вот меня ставят перед зеркалом… вот шум… это смеются… Вот мои глаза в зеркале, темные — это тоже «а жук»… Вот я лежу в кроватке… а затем крик, шум, угрозы… Что-то варят в эмалированном чайнике… это бабушка, она варит кофе. Она опускает что-то красное и вынимает… «а жук!». Уголь — это тоже «а жук»… Вот зажигают свечи по субботам… свеча в подсвечнике горит, оставшийся стеарин не растапливается, фитиль мигает, делается черным… Мне страшно, я плакал — это тоже «а жук»… И когда неаккуратно наливали чай, туда попадают чаинки… вот они на блюдце… это — «а жук»…» (опыт 16/IX 1934 г.).
Как все это хорошо знакомо психологам! Штумпф, наблюдавший своего маленького сына, у которого «ква» была и утка, и орел на монете, и самая монета… Или так хорошо известное «кх», которым маленький ребенок обозначает и кошку, и ее мех, и острый камень, который его оцарапал.
Нет, в рассказах Ш. есть что-то настоящее, возвращающее нас к далеким годам раннего детства.
Широкий перенос значения детских слов нам хорошо известен [7] , однако у Ш. и в эти хорошо знакомые мотивы уже очень скоро начинают вплетаться новые ноты.
7
Ср.: Лурия А. Р., Юдович Ф. Я. Речь и развитие психических процессов ребенка. М., 1956.
«…Вот «мама» или «мамэ», как говорили в детстве. Это светлый туман… «Мама» и все женщины — это что-то светлое… и молоко в стакане, и белый молочник, белая чашка — это всё, как белое облако…» А вот слово «гис» [8] — оно появилось позднее, оно обозначает рукав, что-то тягучее, длинное, струя, когда наливают чай… В начищенном самоваре отражение лица — это тоже «гис». Оно блестит как звук «с», а лицо — продолговатое, как струя воды, как медленно опускающаяся ко мне рука с рукавом, когда мне наливают чай…»
8
«Гис» (евр.) — «наливай».