Чтение онлайн

Поэтому за один год произошли большие перемены. От старой бригады Берже остался только мой отец. Да, только мой отец остался в живых. Его назначили главным экзекутором. А я стал помощником, и почти сразу первым помощником. В конце 1957—начале 58 от старой бригады остались только отец и я. Нужно было создавать новую бригаду. Поэтому отец в течение года взял трех друзей, чтобы пополнить команду. Хоп! пришли трое других. Был там Лоти Эрнест, аудитор, но он испугался и уволился через три месяца. Тогда я пошел к одному соседу, с которым был знаком, Сельсу. А потом отец назначил Воссена, хозяина бара, с которым он был знаком. Так и вышло, что были назначены три друга. Сельс, Воссена и Баро. В итоге мы остались с Сельсом Жоржем (1 января 1958), Баро Анри (1 мая 1958) и Воссена Жозефом (1 мая 1958).

Баро, Сельс и Воссена практически никогда не видели гильотины. Их пришлось всему учить. Монтаж сразу стал дольше. Отец не разговаривал, поскольку был оперирован по поводу

рака горла. Он объяснялся знаками. Только я объяснял новым помощникам, что они должны делать. Я был один, и мне пришлось им объяснить за короткое время все хитрости монтажа, как связывать осужденного, а главное, как их подводить и крепко держать. Я наказал им тщательно выполнять свои обязанности, а главное — не меняться, потому что я не мог каждый раз проверять за ними. Вначале они немного паниковали и у нас случилось несколько происшествий: струя крови, которая в меня попала; они слишком рано приводили осужденного, в то время как я еще только поднимал лезвие; тогда, когда они не сумели удержать осужденного, который свалился живым в корзину к обезглавленным телам… и хватит об этом. Я много раз просто помогал при казни. Я видел уже шестьдесят казней и понемногу от Берже и от отца узнавал обо всех сложностях, которые могут возникнуть в ходе казни. Их же можно было пожалеть: в первый раз присутствовать на казни и сразу участвовать в ней в качестве помощника, это нелегко, для них это должно было быть тяжело. Поэтому в самом начале они немного паниковали. Но после десятка казней они адаптировались. В ту пору было много казней. Поскольку мы казнили почти каждые два или три дня, они быстро привыкли. Хорошо ли, худо ли, они в конце концов адаптировались и приобрели знания, которых им в начале недоставало. В конце концов человек ко всему привыкает.

Во время «событий», когда мы ездили в Константин, мы садились на самолет из Алжира в Телергму, аэропорт Константина. Потом, чтобы доехать до Константина, надо было проехать еще километров пятьдесят. Это горная дорога. Нам с гильотиной приходилось садиться на военный грузовик. Он сорок километров ехал в окружении двух бронетранспортеров по этой извилистой дороге, проходившей по двум ущельям… Настоящее разбойничье место! С 19 июня 1956 по 26 апреля 1957 алжирская гильотина перевозилась из Телергмы в Константин на военном грузовике.

Потом Обрехт прислал нам парижскую гильотину. Выкрашенную в серый цвет. Ее приняли в Константине 26 апреля 1957 года. Поэтому с мая 1957 года для казней в Константине нам больше не приходилось возить с собой алжирскую гильотину. И с тех пор, когда мы приезжали в Константин, в охрану нам стали давать только две военные машины, то есть двух шоферов и двух военных, вооруженных пулеметами. А это на самом деле была неважная защита. Это было смешно! По ущельям! Мы могли бы попасть в засады. (Нам повезло, мы проезжали через засады.) Да уж! Нас лучше защищали, когда мы перевозили гильотину. Она хотя бы этого заслуживала! Для государства — это было ясно — гильотина была ценнее, чем мы. Я сказал об этом отцу: человеческие жизни имеют меньшую ценность, чем четыре куска дерева правосудия.

Если бы ФНАО стало поливать нас из пулемета, в этих ущельях мы сильно рисковали. Эти парни сидели бы на вершинах: они бы сняли нас, как зайцев! Да, можно сказать, что нам сильно повезло, мы миновали засады. Может быть, Господь был с нами! Да уж, наверняка Господь был с нами, потому что наша охрана — это были мусульмане. Они могли рассказать — по «арабскому радио» — сказать, мол, по дороге из Телергмы, в такой-то день, в такой-то час проедет бригада экзекуторов, сказать, чтобы расстреляли такую-то машину. Из девятнадцати раз, когда мы ездили в Константин на казнь в ходе алжирской войны, только один раз мы были обстреляны. Но не задеты. Это хорошо доказывает, что с военной точки зрения ФНАО далеко не владело ситуацией.

Казнь подложивших бомбы на стадион я вижу, как будто это было вчера. Это было 20 июня 1957 года, мы казнили четырех осужденных, которые подложили бомбы на ступени стадионов в Эль-Биар и Хуссейн-Дей: Белламин Моханд, Лакхаль Буалем, Ради Хамида и Туати Саид. Бомбы были завернуты в рабочую одежду, брюки, в рабочую одежду котельной. Они взорвались. Там были дети с оторванными головами, оторванными ногами… мясорубка. Да еще паника. Результат: семнадцать погибших и десятки раненых. Как только подумаю о том, что приятель приглашал меня пойти с ним на стадион, потому что, живя на высотах Алжира, я принадлежал коммуне Эль-Биар… Так вот, преступников нашли. Благодаря рабочей одежде. Через химчистку. Они сдавали их в стирку. Там были имена. Полиция провела расследование. Они нашли подложивших бомбы. Среди них были женщины. Женщин помиловали.

В этой банде был некий Талеб Абдерахман, под кличкой «химик». Он входил в группу Ясефа Саади. Именно он изготавливал бомбы для террористических организаций автономной зоны Алжира. Саади, замешанный во многих покушениях,

был три раза приговорен к смерти, но не был казнен. Так вот, Талеб Абдерахман, в свою очередь, был казнен 24 апреля 1958 года в Алжире, через десять месяцев после своих сообщников. Я хорошо помню его казнь. В канцелярии я снял его очки. Интеллигент, он имел хорошее положение. Остальные были грубой скотиной. Когда военный секретарь суда спросил у осужденных, имеют ли они что-либо передать своим семьям, Талеб попросил его записать свою последнюю волю. Его последние мысли были обращены к родным, особенно к его младшему брату. Он хорошо держался. Отец решил казнить его первым. Он умер с достоинством.

Потом я забрал его очки. Когда осужденные опрокидывались на скамью, тапочки оставались на земле. Ну, я уже сказал, что тапочки я отдавал нищим в алжирском порту. Но сверх того вы не будете снимать с них рваную рубашку и штаны! Если у кого-то серьга, ее никто не будет вынимать. Но тут я захотел сохранить очки химика. Немного для того, чтобы сохранить свидетельство.

На самом деле к тому моменту один из помощников уже забрал их. Я знал, что были очки, и не находил их. Я спросил: «Где очки?» Один из охранников сказал мне: «Их забрал Баро». Я пошел к Баро. Он хотел их сохранить. Я ему сказал: «Мне нужны очки». Он не хотел их отдавать. Тогда я рассердился, и он мне их отдал. Я положил их в музей.

Возвращаюсь к казни подложивших бомбы. Нам в канцелярию приводят четверых заключенных. Помню, я как раз стягивал щиколотки Туати Саиду, когда он сказал, стараясь рассмеяться: «Нас умирает четверо, а их умерло семнадцать. Помнишь, Буалем, — обращаясь к своему самому близкому товарищу — помнишь, как руки и куски плоти пристали к решетке на стадионе Эль-Биар? В тот день мы славно посмеялись!» Он хвастался! Говорил такие вещи! Бомбы в самом центре стадиона, среди зрителей!

Ужасный взрыв, мясорубка! Как только подумаю… оторванные руки детей, отделенные члены. И они пытались смеяться! Невероятно! Тогда судья, обращаясь к военному секретарю суда по поводу последней воли, сказал: «Это уж слишком!» И секретарь сказал: «Уведите их!» Я не мог воспрепятствовать своему желанию затянуть этого осужденного сильней, чем обычно. Это было немного подло, но я связал его крепче. Чтобы сильней стянуть руки за спиной, я помог себе коленом, так, что локти осужденного почти соприкасались. Так я и заметил, что осужденный, связанный таким образом, не мог больше втягивать голову в плечи. Я сделал это, потому что был взбешен словами адвоката.

Да, помню, я как раз связывал осужденного. И вижу адвоката, из этих, «красных» на сто процентов, у него были темные очки. Он обнимает Туати Саида и говорит ему: «Ты правильно сделал, ты выполнил свой долг. Ты умираешь за правое дело!» Когда я услышал эти слова, меня сорвало с катушек. Я возмутился. Как? Француз? — там было семнадцать погибших, десятки раненых, разорванные на части дети, это мог бы быть его сын — и он говорит «Ты правильно сделал!» Убивал невинных. Говорить такое! Мерзавец! Я тогда, помню, был в высоких ботинках, в Pataugas,и проходя мимо адвоката, бью его в щиколотку: «Извините, мэтр!», говорю. Он посмотрел на меня. Черт побери, его глаза! Если бы это были пистолеты, они бы меня убили. Да, я был взбешен. Как? Он убил семнадцать человек, дети, малышня были растерзаны, а этот говорит: «Ты правильно сделал. Ты умираешь за правое дело!» Если адвокат против смертной казни, каждый имеет право на собственное мнение. Если он обнимает осужденного и подбодряет его, чтобы тот достойно встретил смерть, это совершенно нормально. Если он говорит: «Смелее!» и все такое… как мэтр Лене сделал в случае с Иветоном, хорошо, но уж не это! Не говорить: «Ты правильно сделал». Эти слова на устах француза, это отвратительно, это оскорбление жертв. Отец дал указание казнить Туати Саида последним. Лакхаль Буалем, Ради Хамида и Белламин Мохад умерли смело.

Да, согласен, можно с оружием в руках убивать противника в огне сражения. Но не убивать невинных на стадионе. Будь я арабом, я, может быть, был бы членом ФНАО. Разумеется, против несправедливости, за Свободу, за Справедливость… Сейчас некоторые политики, журналисты обвиняют французскую армию в том, что в Алжире практиковались пытки.

Это когда говорят о правах человека, а не об обязанностях. Но они молчали, когда насилию подвергались целые семьи военнослужащих вспомогательных войск («харки») и этнические французы, когда их мучили до смерти, когда детей сажали на кол на металлических заборах виноградников. У меня есть доказательства — фотографии, сделанные военными, — подобных чудовищных жестокостей, совершенных ФНАО. У меня были друзья по школе, по детству, арабы, на сто процентов члены ФНАО. Мы до хрипоты спорили об алжирской проблеме. Никогда эти друзья не сделали бы чего-либо подобного. Напротив, покушения в нашем квартале были предприняты членами ФНАО, прибывшими издалека. Я задавался вопросом: если бы друг детства — к которому меня приглашали на свадьбу или крестины, чью семью я знал, — если бы он был приговорен к смерти? Что бы я сделал? Это настолько страшно, что я предпочитаю не думать об этом.