Чтение онлайн

Потом замелькали проблески другой жизни, но подошла старость, и рады бы поработать, а сил уже нету, в пору только себя обиходить.

— Чертоломили — и вот нас отблагодарили за это: я — шашнадцать, а ты осьмнадцать рублей пензии получаем, — говорила Мавра.

— И-и, милая! — возражала Устинья. — А много ли нам с тобой надо? Кусок ситного и чашку чаю — вот и сыты целый день. Или тебе требуется что, или ты нуждаешься в чем?

— Ничего мне не надо, — трясла головой Мавра. — Помереть бы вот только бог привел.

— Время придет — помрем, — обещала ей Устинья.

Весной опушки леса, окружавшие деревню, вскипели черемуховым цветом, и густой терпкий запах, откуда

бы ни подул ветер, доносился сюда. Да и в деревне под окнами и на проулках у многих кустилась черемуха, разливая свой аромат. С наступлением теплых дней старухи, одетые по-зимнему в шубы и шали, выходили на улицу, садились на завалинку, грелись на солнышке и прислушивались к запахам земли. Шла весна, бессчетная на их веку. Старухи зябли даже на ярком солнце, но весна все равно тревожила их. Когда-то весенний запах говорил об обновлении земли и вызывал восторженную детскую радость, потом он был связан с томлением любви, затем на долгое время как бы заглох, исчез, а теперь говорил им о тлении.

Они сидели часами в одной и той же позе — руки покоились на палке, лицо чуть приподнято к солнцу, и только изредка мигали глаза. Мимо проходили люди, здоровались с ними, но старухи не отвечали на приветствия, погруженные в свой мир, в котором было лишь ожидание смерти. Они как бы наполовину были уже отделены от людей, и люди не вызывали в них прежнего любопытства. Они знали все о жизни, и осталось узнать, что такое смерть.

Когда возникала потребность поговорить друг с другом, их лица становились оживленными, они жевали губами.

— Самое бы время умереть! — говорил кто-нибудь из них. — Тепло, цветы, трава зеленеет, птицы поют.

— Да, — соглашалась другая. — Земля рыхлая, как пух, могилу легко копать.

— Зимой тоже хорошо умереть. Но ведь сколько хлопот людям дашь — землю ломами долбить! Нет, лучше весны и лета время не придумаешь для смерти.

— Я боюсь умереть в водополье. Не проехать, не пройти, и гроб иной раз прямо в воду ставят.

— В водополье, верно, плохо. Но ведь человек не выбирает время, а время выбирает человека.

Они снова замирали, глядя на округу.

Все прямо-таки на глазах преображалось. Деревья разворачивали лист, загораживали стволы и сучья, и ветер уже шумел листвой, раздувая ее, переворачивая изнанкой, заставляя качаться все дерево. Земля зеленела все пышнее и пышнее. Озимые поля — сплошной бархат, да и яровые стали выравниваться, а луга запестрели цветами. Старухи сидели целыми днями, неподвижные, как мумии, и ветер осыпал их черемуховыми лепестками. Потом пышно зацвела в палисадниках сирень, и запах ее тоже говорил им о гниении.

Накануне троицына дня Мавру охватило беспокойство. С утра она немного посидела на завалинке, затем поднялась и пошла в избу. Каждую ступеньку крыльца одолевала с трудом, руки ее, похожие на птичьи лапы, дрожали, она перешагнула порог, держась за стену, по выпершим половицам сеней дошаркала до избы и нескладно, боком, легла на кровать. Порою из нее вырывался стон, едва различимый, тихий.

Устинья сразу приметила, что с подругой что-то происходит, и следом за ней отправилась в избу. У Мавры еще больше осунулось и потемнело лицо — с закрытыми глазами она напоминала покойника. Устинья поняла, что смерть стоит совсем рядом с Маврой, что она уже поставила на ней свой знак, и старуха стала с жадностью наблюдать за тайной умирания человека.

Полежав немного, Мавра попыталась приподняться, но, застонав, упала на тот же левый бок, на котором лежала. Как будто вся скорбь, которую она испытала за свою жизнь, снова проходила через ее сердце. Она повернулась на спину, но и так ей было неудобно, и она, тихо постанывая, металась головой по подушке — душу ее все сильнее и сильнее сжимала предсмертная тоска.

Устинья несколько раз подходила к подруге, чтобы

чем-то помочь; поняв, что она бессильна, немного постояв около умирающей, садилась на лежанку, откуда вела наблюдение. Она как бы набиралась опыта, потому что знала, что ей скоро также придется умирать. «И жила трудно, — думала Устинья, — и умирает тяжело».

Мавра продолжала страдать. Подушка упала на пол, и голова с редкими волосами, сквозь которые просвечивало темя, лежала на голом матрасе. Высохшие руки порою приподнимались, что-то ловили в воздухе и падали на сухую грудь. Порою она впадала в забытье, и тогда грезился ей мутный поток, который подхватывал ее, кружил и нес куда-то.

Вечером ей вдруг стало легко. Она очнулась с посветлевшим лицом и повела вокруг себя глазами, не понимая, отчего ей так покойно. В груди слабо трепетало сердце.

Устинья сползла с лежанки.

— Что ты чувствуешь? — спросила она ее.

— А я как будто и не жила на свете, — ответила Мавра и закрыла глаза.

Они уже были в разных мирах. Устинья удалилась, чтобы не тревожить ее покой.

К окнам подошли поздние летние сумерки. Защелкали соловьи на опушке ближнего леса, в низине у реки клубился туман, на небе разгорался месяц.

Мавра уснула и не ощутила, как сон перешел в смерть.

Устинья, сторожившая ее, потому что ей хотелось увидеть последний момент, когда дух расстается с телом, вдруг услышала, что в избе осталось только одно ее дыхание. Она не ожидала от себя такого проворства; словно кто-то снял ее под руки с лежанки и перенес к кровати, на которой лежало бездыханное тело Мавры. Не мирясь с покоем, снова было заработало сердце; оно ударило раза три-четыре и остановилось, теперь уже навсегда. Она сидела на краешке кровати рядом с умершей, и ей чудилось, что ее пронзают невидимые токи, выходящие из тела подруги. Устинья думала, что она постигла тайну смерти, Теперь ей, с опытом, наверно, будет легче умирать. То, что она увидела, не только не напугало ее, а даже обрадовало. «Смерть, как сон, — решила она, — только вечный». Долго еще Устинья чувствовала тепло Мавриного тела, а потом оно стало остывать.

— Умерла! Отмучилась! — на всю избу произнесла Устинья. — А меня на кого оставила?!

Она заголосила, запричитала:

— Скажи смерти-то, чтобы далеко не уходила, про меня не забывала… Как мне с тобой повадно было! Как сестры мы жили!..

Ее мысли повернули на практический лад. Надо похоронить Мавру, чтобы было не хуже, чем у людей, по христианскому обычаю. Все смертное у Мавры давно припасено и лежит в левом углу сундука, а ее, Устиньино, — в правом. Любимым занятием старух последнее время было вынимать смертное, перебирать и прикидывать на себя. Как невеста тешится брачным нарядом, так они — своим смертным. Деньжонки на похороны у Мавры накоплены, 326 целковых и 78 копеек лежат на сберкнижке. Собирала она их по рублику, когда была помоложе, то яичек в город отнесет, то сено с усадьбы продаст. Как положила, так и не прикасалась, хотя нужда была немалая — одежонку купить, обувку приобрести. Наверно, проценты наросли. Завещание она составила на Севку. У Устиньи тоже деньги есть, немного поболее — 439 рублей, хватит похоронить… Где гроб заказать? Время летнее, покойник долго ждать не любит. Когда Севка приедет? Наказать бы с кем… Но с кем?

За такими размышлениями Устинья провела всю ночь и не заметила, как рассвело. Да и короткая была эта ночь в соловьином пении.

Утром под окнами затрещал мотоцикл, и ноги Устиньи, точно помолодевшие, вынесли ее на крыльцо.

— Ангелы тебя нынче принесли сюда, Севка, — сказала Устинья. — Мавра померла.

— Ну?! — У Севки побелело лицо.

— Как я теперь буду жить одна — не знаю? — Устинья села на ступеньку и заплакала.

— Ты, бабка, об этом не думай. Я тебя не оставлю. На зиму к себе возьму.