Чтение онлайн

«Would You Be My Girl?»: песня, на всем протяжении которой постоянно повторяется одна и та же строчка, к которой Энди предложил прибавить стишок о резиновой кукле.

«Hole in My Life»: еще одна песня о страданиях и нищете, выставленных напоказ и одетых в нарядные одежды.

И, наконец, «Roxanne». Изначально написанная как латиноамериканская мелодия с джазовой окраской, эта песня путем многочисленных проб и ошибок всей нашей группы превратится в нечто похожее на танго. Стюарт выдвинет предложение подчеркнуть вторую долю каждого такта при помощи бас-гитары и басового барабана, что сделает ее ритм по-аргентински неуравновешенным. Стюарт вынуждает меня также пересмотреть первоначальный вариант мелодии и сделать ее более угловатой и непредсказуемой — качества, которые лучше всего, по его мнению, характеризуют и раскрывают мой голос.

После того как я завершаю многодорожечную запись хора, звучащего в этой песне, мы осознаем, что создали что-то уникальное, но, несмотря на нашу убежденность

в этом, нас смущает романтический, хотя и не лишенный трагизма сюжет песни. До этого мне уже пришлось защищать песню «Next to You», которую обвиняли в том, что она, будучи песней о любви, является чужеродным телом в модной атмосфере вызывающей злобы и агрессии. Майлз за много лет до появления пародийной группы Spinal Tap уже хочет назвать наш первый альбом «Police Brutality» и уже представляет себе его обложку, где мы в полицейской форме допрашиваем полураздетую женщину. Остальные члены группы, к моему ужасу, вполне одобряют эту безумную нелепость, но я про себя уже планирую саботаж и бунт. Вот в какой атмосфере мы исполняем наш первый альбом перед Майлзом, который все еще не является нашим официальным менеджером. Чувствуется, что он впечатлен нашими усилиями, однако мы не спешим играть ему «Roxanne», опасаясь, что песня, которую невозможно отнести ни к какому стилю, оттолкнет Майлза от нашего проекта. Наконец, после того, как прослушано все остальное, Стюарт предлагает нам сыграть «Roxanne». Я слегка поеживаюсь и намекаю Майлзу, что песня немного странная, молясь про себя, чтобы моя интуитивная убежденность в необычных качествах этой песни оправдалась и нас миновала буря, которая, я вижу, уже нарастает в воображении Майлза. Я с беспокойством жду начала песни. Атональные звуки пианино, нервный смех, а потом быстрые-быстрые гитарные аккорды, подкрепляемые странным ритмом танго. На лице Майлза не видно ни тени улыбки. Его тело неподвижно, его облик остается упрямо спокойным, когда я начинаю завывать и причитать режущим слух тенором, который вызвал бы у Элвиса Костелло неудержимое желание схватить меня за ухо. Наши дела плохи. Напряжение в комнате настолько ощутимо, что я не решаюсь поднять глаза и взглянуть на остальных. Проходит целая вечность, прежде чем мы добираемся до последних аккордов песни. Мои глаза устремлены в пол, в воздухе нависает тишина, в которой набухает сомнение, потому что, если Майлз отвернется от нас из-за этой песни, дни моей работы в группе будут сочтены.

Потом я все-таки поднимаю глаза и вижу, что шея и уши Майлза покраснели. Я предчувствую самую ужасную из возможных вспышек гнева и жестокие насмешки в свой адрес. Я готовлюсь к молчаливому отступлению. Майлз делает глубокий вдох, тряся головой и, наконец, говорит:

— Да это же, черт возьми, настоящая классика, это же, мать твою, будущий хит. Он делает такое движение, словно хочет поцеловать меня, я инстинктивно уклоняюсь, довольный и смущенный. Тогда Майлз одобрительно хлопает меня по спине и плечу, как будто я один из его домашних псов.

— Черт возьми, я только что договорился с компанией А М об издании альбома Squeeze. Но когда они услышат это, скажу я вам, они переметнутся на вашу сторону. Он настолько бурно реагирует на эту песню, что прежняя степень его энтузиазма представляется равнодушием в сравнении с теперешним воодушевлением. Он просто светится восторгом и, выходя из студии, сжимает в руке кассету и вполголоса напевает партию хора со своим неправильным южным выговором. Остальные песни забыты на кассетнике, как уродливые сестры после бала во дворце у принца.

Мы покидаем студию в отличном настроении, прекрасно зная, что А М — одна из самых уважаемых и успешных компаний по обе стороны Атлантики. Если прежде мы были бы абсолютно счастливы возможностью выпустить свой альбом самостоятельно под лейблом Майлза Illegal, то теперь, с его же благословения, мы замахиваемся на большее, чем когда-либо могли мечтать, на сотрудничество с международной фирмой звукозаписи.

На следующий день, разговаривая с братом по телефону, Майлз, по выражению Стюарта, «просто пускает слюни». Да, компании песня понравилась тоже, и ее сотрудники полагают, что она станет хитом. Если это действительно сбудется, мы сможем выпустить свой альбом не под маленьким лейблом Illegal Майлза, а под могущественным лейблом А М. Правда, наш восторг и радостные предчувствия несколько омрачены тем, что этим вечером в студии Майлз заявляет, что не намерен вносить за нас большой аванс.

— Послушайте, большой аванс неизбежно означает, что придется брать кредит в банке. Я же хочу сначала подписать контракт на эту одну песню. Если она станет хитом, то я смогу гораздо больше вложить в издание целого альбома, и ваши гонорары будут намного выше. Если вы сможете еще какое-то время продержаться так, как вы справлялись последний год, без вложения каких-либо денег в вашу раскрутку, вы в конце концов получите хорошую прибыль.

Это был очередной блестящий пример легендарной прозорливости Майлза. Вместо феодальной зависимости, в которую попадает большинство групп, если в них изначально вкладываются большие деньги, группа Police вступила в истинно партнерские отношения со своей звукозаписывающей компанией. В результате мы будем пользоваться большей творческой свободой, и все заработанное

нами будет оставаться у нас. Впоследствии я с полным правом смогу назвать Police «симпатичным маленьким бизнесом», но именно Майлз положил ему начало, и через некоторое время мы будем с лихвой вознаграждены за свое терпение.

Песня «Roxanne» окажется полезной и еще в одном отношении. Благодаря ей Майлз на 180 градусов развернется от своей идеи придать нашей группе брутальный имидж и отдаст предпочтение романтическому идеализму. Отныне Майлз официально станет нашим менеджером. 26 января 1978 года Майлз Эйкс Коупленд III победоносной походкой входит в студию, держа в руках первоначальный вариант контракта с фирмой А М на распространение нашего нового сингла, «Roxanne». К тому же у Майлза новая идея относительно названия нашего первого альбома. Он хочет назвать его «Outlandos D'Amour» — словосочетание, представляющее собой нечто среднее между фразой на языке эсперанто и пустым набором слов. Майлз с наслаждением смакует новое название, произнося его с каким-то пародийным французским акцентом, который скорее наводит на мысль о его alma mater в Бирмингеме (штат Алабама), нежели о Сорбонне. Кривляния в стиле провинциального Тома Паркера станут отличительной чертой манеры Майлза вносить свои творческие предложения. Шутя, он старается отвлечь нас от любых серьезных возражений, которые могут прийти нам в голову. «Outlandos D'Amour» — это, несомненно, странное название, но оно вполне отвечает нашей общей склонности к абсурдному, и, коль скоро никто из нас не может предложить ничего лучшего, мы соглашаемся назвать альбом именно так. К марту контракт с А М уже готов к подписанию. Говорят, что все сотрудники А М, включая бухгалтеров, просто не вынимают кассету с песней Roxanne из своих магнитофонов. Нам рассказывают, что за долгое время это первая песня, которую сотрудники отдела распространения попросили поставить дважды. Стюарт, Энди и я отправляемся в шикарный офис компании на Фулхэм-роуд, где ее президент Дерек Грин приветствует нас как желанных блудных сыновей, причем «Roxanne» победно звучит из всех репродукторов по всему зданию.

И вот мы уже сидим в плетеных тростниковых креслах, а наши ноги утопают в мягких коврах президентского офиса. Мы подписываем каждую страницу официального контракта с А М «паркером» из чистого серебра. По завершении этой формальности, нас, в знак гостеприимства, пускают порыться в музыкальном каталоге, который находится в полуподвальном этаже офисного здания. Здесь мы набираем альбомов фунтов на двести. Я получаю полное собрание записей Квинси Джоунса и Антонио Карлоса Джобима, причем моя добыча очень скромна по сравнению с уловом моих товарищей, потому что у меня все еще нет проигрывателя. Я вхожу в свою квартиру с чувством человека, который только что ограбил магазин, и оказывается, что у Фрэнсис есть для меня новости. Телекомпания Granada TV предложила ей сняться в сериале в роли переодетого полицейского. «Отличная мы с тобой парочка», — говорю я. Съемки сериала будут проходить в Манчестере, что означает для нас длительное расставание, но свойственное нам обоим честолюбие, равно как и острая нужда в деньгах, заставят нас преодолеть эти трудные времена. От радости мы пускаемся в пляс прямо в гостиной, держа Джо на руках, а пес Баттонс, как обычно, поглядывает на нас недоуменно и неодобрительно.

Моя самая младшая сестра Анита потом расскажет мне, что самое сильное воспоминание, которое осталось у нее от того дня, это автомобиль табачно-коричневого цвета, осторожно, задним ходом подъезжающий к открытым дверям гаража около нашего дома в Тайнмуте. Ровно в половине одиннадцатого прекрасным воскресным утром, когда на небе ни облачка, и дует легкий южный ветер, моя мать складывает свои чемоданы в багажник автомобиля. Вместе с ней Анита. Грустно и неуверенно она садится на заднее сиденье. Моя мать планировала этот побег в течение нескольких месяцев, тайно раскладывая свою одежду по сумкам и чемоданам, чтобы ее исчезновение могло быть как можно более внезапным и эффектным. В одиннадцать тридцать отец вернется домой после работы. Все спланировано с холодной стратегической точностью.

Сестра очень расстроена и напугана. Она не хочет уезжать, но, съежившись на заднем сиденье и прижимая к себе клетку с волнистым попугайчиком, пытается уверить и птичку, и саму себя, что все будет хорошо, все как-нибудь образуется.

У моей матери диковатый, загнанный взгляд, а мужчина на переднем сиденье, который тоже бросил свою семью, молчит и с беспокойством смотрит то на часы, то на дорогу, пока сумки и чемоданы громоздятся все выше и выше. Весь остаток дня они будут ехать на юг, к маленькому городку неподалеку от Манчестера, чтобы осуществить свою мечту о новой жизни.

Отец возвращается в пустой дом, тщательно прибранный, словно готовый к погребению труп или мавзолей. Ему не оставили даже записки.

Я очень резко реагирую на тайное бегство матери. Я звоню отцу, который, как и следовало ожидать, подавлен и растерян. Я пишу матери злое письмо, заявляя, что она повела себя недопустимо, и практически отрекаюсь от нее. Это непростительное, опрометчивое письмо, но я был буквально ослеплен вспышкой праведного гнева. Я чувствовал себя обязанным как-то отомстить за унижение отца, но мне не хватило ума и зрелости, чтобы найти другой способ уравновесить собственные чувства.