Рассвет в декабре
Шрифт:
— Лежать, — жестко произносит она. — Десять дней. Пятнадцать. Тогда может быть. — Не обернувшись, она быстро уходит, не прощаясь.
Все еще стоит в дверях женщина с ребенком. На лице у нее странное выражение презрения. Она во всеуслышание вызывающе хлестко, четко произносит:
— Слыхали? Он не встанет… Теперь только не паниковать.
— Встану! — шелестит лежащий.
— Никогда, — с исступленным торжеством ненависти и презрения говорит женщина и захлопывает за собой дверь.
— Ну, я не знаю. Может быть, тебе, Гетц, пока все-таки поговорить с товарищем? — Зепп кивком
В эту минуту Алексей почему-то и понял, что на него надвигается тяжкая, невыносимая опасность.
Минуту Гетц, болезненно медленно моргая красными веками, рассматривал его в упор с каким-то сожалением. Потом приятельски подтолкнул его в плечо и отвел в угол, подальше от постели. Там они уселись на низеньком двухместном диванчике, совсем проваливаясь на промятых пружинах.
— Тебе не повезло. Тебя ведь хотели попробовать переправить в горы… Но все-таки тебе повезло. Очень везло до сих пор. Ты бежал после бомбежки из лагеря, ведь так? Почти всех вернули. Всех, кто после обвала в шахте выбрались на поверхность. А тебя — нет.
— Я был хитрее их. Пролежал двое суток без памяти, а когда выкарабкался, уже увели собак. Тогда меня какие-то подобрали. Ваши? И увели к одной бабке.
— Такая болтливая старушка, не правда ли?
— Вот-вот. Я голоса ее не слышал за все время.
— Ты совсем хорошо разговариваешь по-немецки. Совсем хорошо. Выговор не здешний, но сейчас это неважно, всюду полно эвакуированных из восточных областей, они хуже тебя говорят. Ты ведь не солдат?
— Нет, я как раз лечился на курорте и заболел, когда война началась. Я даже ходить не мог, когда пришли гитлеровцы. В конце концов меня забрали в лагерь при заводе.
— В каком бараке?
— Номер семь. Четвертый цех.
— Да, это не сходится, но тут ничего не поделаешь, ты ведь понимаешь, откуда этот человек? Из того же лагеря.
— Он что, бежал?
— Нет, еще гораздо хуже дело. Ему необходимо туда вернуться. А у него, видишь, сдало сердце. Понятно? На нем платье другого человека. С завода. И все документы, его пропуск и все такое. Мы сейчас в доме того человека. Это его жена заглядывала.
— Тот что же? Вольнонаемный рабочий?
— Ну конечно. Электрик. Старший электрик цеха. Второго, а не четвертого, к сожалению. Но ты ведь сумеешь сам найти второй цех?
— Как это… найти? — в томном каком-то предчувствии Алексей, не желая понимать, отшатнулся.
«Вероника, весна пришла… Барашки: бэ-э, бэ-э!.. Собачка: вау-вау-вау… Корова: муу-муу…» Бум-бум! Музыка кончилась.
— Ты погоди, он, может быть, еще сам встанет, тогда все в порядке. Только времени маловато.
— Он не встанет, — повторил Алексей слышанные слова.
— Может быть, он и встанет, но не сможет дойти до поезда электрички. Или выйти, где надо. Там еще пересадка, и надо пройти через контрольный пункт. Поэтому я тебе и объясняю: его ждет человек. Надо ему успеть до конца смены вернуть все: пальто, костюм, шляпу, документы,
пропуск. Ты понимаешь, он все отдал ему и теперь на заводе ждет. Иначе он, конечно, пропал, ты же сам там был, ты знаешь, что это значит.— Да он пропал! — мгновенно появляясь в дверях, с ожесточением заговорила женщина. — Он пропал, он из-за вас пропал, и это тогда, когда все уже идет к концу, и вы все спасетесь, вы такие умные, которые всё знаете, вы всех учите, умеете руководить и посылаете этих туда, а этих сюда, вы спасетесь и вернетесь в свои дома к женам, будете героями, а такие, как он, погибнут, и он погибнет, он уже погиб из-за вас, а он даже не коммунист, как вы, он просто идиот, которого вы уговорили, и он в сто тысяч раз лучше вас всех, но вы будете получать почести, вас на трибуну поставят с оркестром, а его повесят за то, что он отдал свои документы этому, который… вот он…
— Нет, Эльзи, я его не уговаривал, мы, честное слово, его отговаривали, никто не уговаривал.
— Еще бы вы посмели сказать, что это вы его уговорили. Не такой он человек — он не рассуждал, как другие, он долго молчал, а потом сам все решил. Это он сам предложил документы и всё, и вы же испугались. Вы его отговаривали! Да!
— Это правда, мы его отговаривали.
— Но не вам его отговорить, когда он решил!
— Правда!
— И не долбите мне «правда», когда я сама знаю, где правда. — Она быстро, но бесшумно захлопнула дверь.
— Где трансформаторная будка второго цеха, ты знаешь? Сможешь сам ее найти?
Он лихорадочно облизывал пересохшие губы сухим языком. Что-то напряглось и замерло внутри, в самой глубине, как бывает на качелях в предчувствии захватывающего соскальзывания вниз, когда доска, высоко взлетев, замерла на мертвой точке.
— Знаю где… Что значит найти? Чтоб никого не спрашивать? Я могу объяснить, если надо. На бумажке нарисовать.
— Что я тебе говорил? Он нарисует! — сказал тот, который его привел. — Ха!
— Тебе стыдно будет, — мягко сказал Гетц. — Легкое дело мы ему предлагаем? Это чертовски, невыносимо трудно. Даже подумать трудно человеку, любому человеку на свете. Стыдно!
— Ни черта не стыдно. Я пойду! — сказал тот, что его привел. — Сейчас оденусь и пойду.
— О да, ты пойдешь! Ты там не был и пойдешь! Ты влипнешь на первом контрольном пункте, запутаешься на первом же дворе на заводе, ты даже двери-то не найдешь, не знаешь, как надо кому отвечать, как заправить койку… кто там не был — там чужой. Только настоящий лагерник может там пройти. У него есть шанс…
Странный глотательный, гукающий звук послышался — все разом обернулись на лежащего. Он водил руками по воздуху, бормотал, глотая слова:
— Хорошо… быстро… мой пиджак… — Он дернулся привстать, но тут же уронил голову обратно на подушку и заплакал. По иссохшему, изрытому морщинами лицу, под нежной розовой сенью зонтика Красной Шапочки, ползли капли и скатывались в провалы втянутых щек.
Зепп оперся руками о край постели и низко над ним нагнулся.
— Ты не мог знать, что так получится… Нет, ты ни в чем не виноват. Ты сделал все. Ты же все сделал оба раза — все. Ты выполнил свою задачу, ты сам знаешь, как это было важно.