Чтение онлайн

«Улица Суханова? Да вот она тут, за углом, направо», — мент такой доброжелательный.

Направо.

Владивосток, по крайней мере та его часть, которая известна мне, разбросан по сопкам. Ломаный ландшафт. Сплошь подъёмы и спуски, все улицы под наклоном. Ну, почти все. Так вот и улица Суханова — наверное, самая круто забирающаяся в гору улица. Улица на сопке. Вершина сопки — небольшая площадка, где расположен Дом Культуры и небольшая станция фуникулёра.

Где-то тут дом № 39…

Первый поисковый поход не принёс положительного результата. Редкие прохожие пожимали плечами и удалялись.

— Это улица Суханова?

— Да, это улица Суханова.

— Дом 39, скажите, где?

— Не знаю.

Никто

не знает, где находится дом с таким номером. Хорошо. Пойдём другим путём. Нужно найти дом с приближающейся к 39 нумерацией. Вот тётушки у подъезда стоят.

— Это улица Суханова?

— Да, это улица Суханова.

— Вот у этого дома какой номер?

— А у этого дома адрес не на Суханова.

— А у того?

— Кто его знает…

К тому времени, когда над восточным побережьем Тихого океана сгустились сумерки, мне удалось выяснить, что улица Суханова есть, но жилых домов с таким адресом нет. Сердобольные аборигены поведали мне, что когда-то, до Второй Мировой, на Суханова были лишь частные дома. Но их давно снесли, а на их месте выстроили хрущёвки, которые, естественно, имели адреса, но не по улице Суханова, а являлись пятыми или шестыми корпусами домов, расположенных хуй знает вообще на каких улицах.

Там, кстати, рядом есть улица Ленина, которая плавно перетекает в улицу имени ещё кого-то, а потом опять продолжается имени Ленина.

Так что с разрушенной психикой и одеревеневшими от такого альпинизма ногами плюхнулся я на бордюр и глубоко глотнул из бутыля, вручённого мне Витькиным батей.

Совсем темно стало. Стрелы тросов неработающего фуникулёра терялись в ночи. Перед глазами маячил Дом Культуры с мёртвыми окнами и полуразрушенной колоннадой.

Сильно поддатый прохожий.

— Дом 39 по Суханова знаешь? — это так, от отчаяния, даже не глядя на опрошаемого. И вдруг! «Знаю». Палец прохожего указал на Дом Культуры.

— Так ведь…

— Да это ж-жилой д-дом! Т-тебе в ка-акую квартиру?

— Восемь….

— П-подъезд с обр…с обратной с-стороны. Втор-рой этаж, направо. Т-только нам т-тут с-свет выр-рубают. Т-темно и звонки не р-работают. С-стучи.

Хули стучать, если нет никого за дверью. Ну нет никого!

Поплёлся ночевать на телеграф, где работал круглосуточный переговорный пункт. Сквозняк, но всё же не на улице. Бомжи, опять же, родственные души. Сигареты, правда, кончились. Возле телеграфа гранитный Ленин с двумя кепками — одна плешь прикрывает, другую он в левой руке за спиной держит. Правой рукой Ленин на будёновца указывает. А будёновец баржу с «тойотами» из Японии ждёт.

Рано утром, чтоб согреться, помчался я по крутой сопке к жилому дому культуры на улице, чёрт возьми, Суханова! Кто такой Суханов? Что мне Суханов? Что я Суханову…

Рассвело. И вот при свете обнаружил я адресованную мне записку, аккуратно подложенную под кнопку дверного звонка. «Андрюха! Телеграмму получили после приземления. Приезжай вот сюда. Ник».

И подробно вычерченный карандашом алгоритм обнаружения того места, где пребывал Король ритмичного подполья. Общага Дальневосточного госуниверситета. Берег Уссурийского залива. Стая одичавших собак возле входа. В ноль пьяная вахтёрша. Третий этаж. Выбитый дверной замок. Комната четверокурсниц биофака — Марины и Яны. С ночи, как с прошлой жизни, невменяемый Ник приподнимает опухшую харю над подушкой и хрипло рычит:

— Литл?! Витька, вставай, Литл приехал! Шило есть?

— Ко мне заезжал? — это очнувшийся Витька.

— Заезжал. Хули тут, всё рядом.

— Значит, есть.

То было несколько лет назад, когда Фидель ещё не лежал в холодильнике, а Рауль ещё не переключился с кокаинового трафика на непосредственное руководство Островом.

Казахи

отмечали Навруз. На всю Кубу казахов насчитывалось восемь человек. Но, несмотря на малочисленность представителей этого древнего этноса, торжества — если уместен такой термин — проводились при непосредственном участии государства.

Распоряжением вечно революционного правительства на небольшой гаванской площади, недалеко от памятника Джону Леннону — да! металлический Джон сидит на металлической парковой скамейке, а из под его подошв вытекает припев «Имейджен» — так вот возле «Представь себе» смастерили шатёрчик, раздали присутствующим яркие бейджики с изображением казахского и кубинского флагов, и начали отмечать.

У кубинцев всё праздник. Уличный гитарист с адски хриплой вокалисткой — праздник, Фидель речь держит — тоже праздник. Ритмичные люди. Поставь кассетник на мостовую — и через пять минут получишь танцплощадку сотни в полторы веселящихся островитян. Все подпрыгивают темпераментно, девки чёрные точёными задницами подмахивают, мачо очами постреливают, казахи тоже пританцовывают — ром негро вечерним солнцем в крови полыхает.

Навруз.

Так принято — на всякое мероприятие является какой-нибудь известный кубинец. Чтоб приятно людям было, чтоб значимость свою люди ощутили. Да и вообще… Праздник же.

Сигары без маркировки — самокатные, как положено, скрученные на обширной ляжке мулатки лет пятидесяти. Пот, дым шаманский, жарища, ром.

И Теофило Стивенсон.

Чёрт! Тот самый Теофило Стивенсон, который в супертяжёлом всё возможное на ринге выколотил — и медали, и престиж, и челюсти соперников. Знаменитая кубинская школа. В каждом московском дворе знали пацаны, кто такой Чёрный Теофило! Ну, разве что Юра Желтиков не знал — так он с девчонками через скакалку прыгал.

Натурально — чёрный Теофило.

Не молодой, конечно — за шестьдесят уже прилично. Глыба. И жена — в два его возраста укладывается, бойкая, деловая, где-то у Фиделя работает по молодёжным организациям.

Сам стоит, улыбается, огромный, мощный дед, никак не старик. Пафоса ущербного лишён абсолютно. Только глаза грустные, будто солнце в них садится.

Небо чёрно-розовое, в багрянце. Солнце в океан сваливается, но ещё слепит, ещё жжёт.

Танцы, танцы…

Теофило рукой машет, домой к себе приглашает. Жена казахам по-русски перевела, и двинулись четыре азиата и два славянина по улице, повернули дважды, и оказались перед сплошной, без просвета, стеной старых, сказочно обветшалых, пиратских ещё домов.

Двухэтажное жилище Стивенсона, не личное — социализм, чёрт — но в персональном пользовании.

На первом этаже огромный зал, ощущение пустоты, почти покинутости, кожаный диван, просиженный кожаный диван и большой телевизор в углу. Видео. Возле телевизора пять или шесть стопок видеокассет: записи поединков самого Стивенсона, поединки его учителей, его друзей, поединки бывших соперников, записи, записи… Вчерашняя жизнь, нашедшая себе приют. Всё находится в таком жизненном беспорядке, который говорит: старый боксёр, минувшая сверхзвезда, продавил диван, просматривая прошлое с экрана…

Даже вздох вырвался, неужели ничего больше не происходит с человеком!

Теофило улыбается, солнце валится где-то за спиной, но закат ощутим, хотя и не виден. Жена взлетела по винтовой лестнице на второй этаж — за сладостями для гостей. Пахнет обжаренной в коричневом карамельном сахаре гуайябой. Теофило вслед за женой поднялся.

Пусто в комнате. Помятый гигантом диван со стёртой обшивкой и эти кассеты…Пусто будто бы везде.

Дверь.

В противоположной входу стене зала, чуть наискось от дивана, ещё одна дверь. Что там? Кажется, что жилые помещения наверху, и жизнь будто где-то наверху, с запахом сладкой клубнично-арбузной гуайябы. Что там? Может, патио?