Рабыня Вавилона
Шрифт:
Сторожевой пес потягивал носом воздух. Переступил передними лапами, глухо зарычал. Сумукан-иддин бросил взгляд на зверя и продолжил:
— Сегодня же поднеси дары храму Иштар. И вот еще что, — он похлопал указательным пальцем по приоткрытым губам: — Каждой целле Иштар и Ша-маша дарую серебряную чашу.
Лабаши кивнул. Пес снова зарычал, оскалив клыки.
— Все лилии этого сада должны быть в моем доме в торжественный день. Пусть Иштар-умми будет счастлива. К тому же, кажется, этот молокосос ей понравился. Уйми ты, наконец, собаку.
Сторож, как раз размышлявший, пустить ли
— И мне, господин, думается, что понравился. Привлекательный молодой человек, — говорил Лабаши, двинувшись следом.
— А по мне, так полное дерьмо! — долетел до Адапы голос купца. — Что с того, что рожа красивая? Много ли в этом толку? Если бы не его отец, я б этого юнца и близко к дому не допустил, не то что к дочери!
— Ну, с кем не бывает, — Лабаши сделал философский жест. — Лишь бы Иштар-умми была счастлива.
Дорожка поворачивала налево. Спины людей скрылись в зеленых зарослях роз.
— Какая-то девушка выходит замуж, — вздохнула Ламассатум. — Как это, наверное, чудесно.
Адапа приложил палец к губам.
— Пошли отсюда скорее. Здесь опасно. Откуда я мог знать, что сад этот принадлежит Сумукан-иддину? — прошептал он.
— Тому толстяку с кинжалом у пояса?
— Ну да. Если нас обнаружат, я даже не представляю, что будет. Сумукан-иддин жестокий человек.
— Ты знаком с ним?
— Довелось…
Они пробирались вдоль высокой сплошной стены, сложенной из необожженного кирпича.
— Знаешь, — проговорил Адапа, — я совершенно не помню, как мы сюда вошли.
— Это вино во всем виновато, — расстроено проговорила Ламассатум. — Мне так жаль, было прекрасное утро, и вот на тебе. Мало того; что придется с тобой расстаться, так еще неизвестно, как выбраться из этой западни.
— Подожди, подожди, не бойся, мы не расстанемся. Все хорошо.
— Послушай, Адапа! Мы там весь цветник измяли. Что, если найдут…
В этот миг послышался отдаленный собачий лай. Ламассатум вскрикнула и закрыла глаза ладонью. Медлить было нельзя. Адапа представил, какой скандал разразится, если его схватят здесь, с девушкой, накануне свадьбы. Что сделают с ним, он примерно представлял. Но подставить под удар Ламассатум! Не он ли поклялся, что с ней ничего, дурного не произойдет по его вине?!
Снова раздался лай, уже ближе. Собака взяла их след. Адапа схватил Ламассатум за руку, и они, забыв об осторожности, помчались по утренней мокрой траве. Стена красно-коричневой лентой неотвязно тянулась слева — и это еще долго будет преследовать их в дурных, тревожных снах. «Это невозможно, невозможно», — твердил про себя Адапа.
— Ламассатум, постой!
Она тяжело дышала и пыталась вырвать свою руку из его ладони.
— Пусти, пусти, пусти! — умоляюще шептала она. — Я не хочу оставаться здесь. Нас схватят!
— Смотри, вон там недавно надстраивали стену, и еще остались фрагменты старой. По тем выступам можно взобраться наверх! Скорее!
— Я не смогу!
— Сможешь.
Ламассатум оказалась проворной, как ящерица. Она
оцарапалась об острые сколы кирпича, но взобралась наверх. Адапа последовал за ней как раз в тот момент, когда, сминая траву, с хрипом на стену бросилась сторожевая собака. Челюсти клацнули возле самой ноги Адапы. Переваливаясь через край ограды, он заметил бегущих по дорожке людей и перекошенное яростью лицо Сумукан-иддина. Адапа прыгнул вниз.Глава 19. СЧАСТЛИВЫЕ ВЛЮБЛЕННЫЕ
Черепаховый гребень скользил сверху вниз, и снова вниз, от макушки до самых кончиков шелковистых волос, темных, как крыло прошедшей ночи. Иштар-умми проснулась против обыкновения рано, и Саре тоже пришлось встать, оставить свой светлый сон. А снился ей Сумукан-иддин.
Она и сама не знала толком, как это произошло, в какой момент она влюбилась. Быть может, в тот момент, когда он овладел ею, хотя как раз это было бы неправдой. Она много лет знала Сумукан-иддина, уважала, чувствуя его силу, но не боялась. Быть может, это и была любовь, которую Сара скрывала от себя самой. Но теперь она знала, что сможет любить этого человека открыто.
— Сара, ты слушаешь меня? — донесся до ее слуха требовательный голос Иштар-умми, и Сара увидела в зеркале ее вопросительный взгляд.
— Да.
— Что да? По-моему, твои мысли где-то далеко отсюда. Ты хоть слышала, о чем я тебя спрашиваю?
Сара приложила к глазам прохладную ладонь, вздохнула.
— Извини, — честно призналась она. — Я задумалась.
— Вот именно! Только о чем, интересно?
— Иштар-умми, нельзя задавать такие вопросы. Ты ведешь себя, как ребенок, но ты знатная…
— Хватит! — Она хлопнула ладонью по столу. — Хватит, хватит, хватит! Тебе я могу задавать какие угодно вопросы. Ты — моя рабыня. И прекрати меня воспитывать. — Иштар-умми взвесила на ладони брошь. Ограненные камни мерцали в свете наступающего дня. — Так ты ответишь на мой вопрос?
— Может быть…
Сара задумчиво смотрела на красивые волосы Иштар-умми. Сегодня в них нужно вплести белые ленты с жемчугом.
— Я говорю, что Адапа красив, как как Энлиль, юный бог плодородия и жизни.
— Ты не забыла, дорогая, что Энлиль может быть и грозным, ревущим ветром, например, или диким быком. Он может посылать бури, голод и всякие несчастья на тех, кто не подчиняется его воле. Не хотелось бы, чтобы твой муж; оказался таким.
Иштар-умми рассмеялась.
— Это почему же?
— Потому, — Сара погладила розовое ухо девушки, — потому, что ты не любишь подчиняться ничьей воле. Пусть лучше он окажется похожим на Эа, бога мудрости.
— Сара, так ты тоже думаешь, что он красив?
— Пожалуй, да, — согласилась рабыня.
— И ты желаешь мне счастья?
— Да, дорогая.
— Тогда я скажу тебе вот что: я влюблена в Адапу. Честное слово. Мне не терпится назвать его мужем.
— А ты не торопишься? — с сомнением покачала ' головой аравитянка.
— Нет же, что за глупости!
Сара повернула голову. В дверях стоял Сумукан-иддин, бледный, с лихорадочным блеском в глазах. Сара выронила заколку, и та со стуком упала к ее ногам. Он молча удалился. Иштар-умми разглядывала себя в зеркало.