Чтение онлайн

Четвертый стакан: в голове действительно просветлело.

Базель, 28 марта 1545 года

Дом Иоганна Опоринуса достаточно велик, чтобы вместить всех нас. Общество беженцев, окопавшихся здесь, в Базеле, насчитывает человек двадцать: все более-менее известные протестанты — свора бешеных псов, лично знакомых с лучшими умами Реформации, друзья Буцера, Капитона и Кальвина, который именно здесь, в Базеле, напечатал первое издание «Наставления в христианской вере».

Многие из этих ученейших людей выразили свое несогласие с отцами Реформации по поводу создания новой церковной иерархии. Решение Буцера в Страсбурге и Кальвина в

Женеве превратить столицы Реформации в города-церкви приветствовалось далеко не всеми. Некоторые из тех, кто бежал сюда, были подвергнуты остракизму своими собственными учителями, теперь занятыми построением новой церкви в замену старой. Новые доктора, которые преподают катехизис… новые дьяконы… новые пасторы и новые старики, следящие за отправлением ритуалов и нравственностью верующих.

Дисциплина — это слово сегодня передается из уст в уста во всех уголках реформируемых земель. Слово, вызывающее недовольство свободных умов — людей неудобных для тех, кто стремится установить новый порядок и иерархию.

Опоринус собрал нас всех здесь, чтобы поговорить, он не сообщал о чем, но я думаю, речь идет о распространяющихся слухах по поводу Вселенского собора, несколько раз объявлявшегося папой, который теперь действительно состоится в конце года.

Единственная важная персона здесь — Давид Йорис, всего несколько месяцев назад возглавлявший общину голландских анабаптистов, но даже он, прибывший сюда с немногочисленными последователями, был вынужден бежать от затягивающегося аркана инквизиции. Бохольт, август 1536 года — совет анабаптистов, Батенбург против всех, против Филипса и Йориса, я хорошо это помню: меч против слова. Не думаю, что он узнал меня — прошло уже почти десять лет.

Я вижу Пьетро Перну, пробирающегося к своему месту: в руках пара книг, которые он листает со скучающим видом, качая головой в такт своим мыслям, словно все происходящее подтверждает самые худшие его опасения.

Присаживаюсь и я, но немного в отдалении. У меня нет ни малейших опасений, ни малейших ожиданий относительно Опоринуса и его друзей. Я высоко ценю труд нашего друга-книгопечатника: Парацельс, Сервет, Социни — опасные авторы, способные причинить неприятности, люди, которыми Кальвин готов пожертвовать, чтобы стать новым Лютером. Но одной лишь храбрости такого рода явно недостаточно, и, даже если время, в которое мы живем, и не позволяет нам ничего другого, я слишком много боролся, чтобы меня хоть как-то волновал теологический диспут.

Наш хозяин делает нам знак прекратить болтовню — он собирается произнести речь.

— Друзья мои, — голос вялый, тон примирительный, — я собрал вас всех сегодня, так как считаю, что всем нам будет необычайно полезен обмен мнениями по поводу события, которое вот-вот должно состояться. — Он повышает голос. — Вы вскоре услышите о созыве собора, в котором должен участвовать весь расколовшийся христианский мир, чтобы выработать статьи соглашения и обсудить возможности примирения между всеми группировками.

Он зачитывает проект соглашения перед всеми присутствующими. Перна зевает в углу, вцепившись в стул, слишком высокий для него — коротенькие ножки болтаются в воздухе.

Опоринус продолжает:

— В любом случае, не можем же мы просто наблюдать со стороны событие такой важности, оставаясь пассивными зрителями. Вполне вероятно, для привлечения к участию в соборе виднейших лютеранских теологов местом его проведения станет город Тренто, [58] расположенный между Римом и немецкими землями, не так уж далеко от нашего Базеля.

— Уж не собираетесь ли вы пригласить всех нас на этот собор? — Тон полон иронии и недоверия — колкость звучит от человека, стоящего напротив Опоринуса.

Печатник качает головой:

— Я не об этом говорю. Но мы можем написать в Женеву

Кальвину и его людям, что не желаем оставаться в стороне, что хотим сказать свое слово, хорошо бы что-нибудь напечатать, хотя бы один документ, который станет нашим письмом к католическим кардиналам. Мы должны черкнуть пару строк Сервету в Париж — он может написать что-нибудь для нас по такому случаю.

Из второго ряда встает бледный, тощий мужчина, у него французский акцент; Опоринус, должно быть, знакомил нас, но я не запомнил его имени.

— Вы ведь не верите, что Лютер, Меланхтон и Кальвин на самом деле собираются участвовать в этом соборе?

— А почему бы и нет? Раз уж кардиналы решили созвать собор, это значит, они обеспокоены распространением Реформации и согласны на компромисс, возможно даже, до некоторой степени согласны на переговоры…

Леру — вот как его зовут! — восклицает:

— Если Лютер явится на этот собор, ему оттуда не вернуться. Это же относится и ко всем остальным. Если они приблизятся к папистам на расстояние пушечного выстрела, тем не справиться с искушением. Они попросту схватят их и сожгут. Мы их слишком хорошо знаем…

Кивки, несколько гримас, Перна болтает ногами и лениво листает книги у себя на коленках.

За спиной француза поднимается Йорис, высокий и белокурый, размахивая белоснежной рукой:

— А я вам скажу, что, если Кальвину и Лютеру удастся наложить руки на кого-то из присутствующих, с ними обойдутся точно так же. Что для нас этот собор? Даже если он действительно состоится и если им когда-нибудь удастся добиться соглашения с Римом, это станет губительным для каждого, кто целиком и полностью не согласен с их доктринами. Что будет с Мигелем Серветом, с Лелио Социни, с Себастьяном Кастельоном? — Взгляд Опоринуса настойчиво обегает лица присутствующих. — Что будет со всеми нами, братья?

С самого крайнего места в конце ряда в дискуссию вмешивается проповедник из Базеля, Сере:

— Никакого соглашения не будет, Опоринус, потому что паписты никогда не откажутся от доктрины оправдания per opere, [59] а Лютеру и Кальвину обязательно выдвинут вопросы о власти антихриста-папы, индульгенциях, купле-продаже веры…

— Наверняка-то этого мы утверждать не можем, Сере. В Италии есть множество кардиналов, которые благосклонно смотрят на примирение с протестантами и высоко ценят лютеранскую теологию. Уже существуют и сочинения по этому поводу, возможно, и небольшие труды, но от этого не менее важные. Все вы читали «Благодеяние Христа». Говорят, его автор — священник, за спиной которого стоят итальянские писатели и ученые и даже один кардинал. Эти факты, братья, мы попросту не можем игнорировать. Возможно, на этом соборе появится реальная возможность воссоединения и радикальной реформы Римской церкви. Я повторяю, мы не должны оставлять инициативу только Кальвину и Лютеру. От этого зависит наша свобода. — Его взгляд бегает по разгоряченным лицам, пока не останавливается на лысине Перны. — Нам бы хотелось выслушать ваше мнение, господин Перна, вы лучше всех нас разбираетесь в итальянских реалиях.

Коротышка вытягивает свои крошечные ручки — он не ожидал, что его ввяжут в это дело, — чешет лоб и поднимается на ноги, но даже после этого не возвышается над головами остальной аудитории.

Долгий вздох:

— Signori, я слышал много красивых слов, но никто так и не коснулся самой сути проблемы. — Все смотрят на него в изумлении, подавшись вперед, чтобы разобрать непривычный итальянский акцент. — Вы можете написать или выдвинуть на обсуждение самые выдающиеся теологические работы столетия, если от этого вам станет спокойнее, но вам никак не изменить реальности, а она такова, signori: судьбу этого собора решат не вопросы религиозных доктрин, а политические проблемы.