Чтение онлайн

Боль пришла внезапно, сменив тяжесть. Ударила резко, ослепляюще, словно кто-то вогнал мне в грудь раскалённый прут и провернул его.

Я замер. Мир вокруг сузился до одной точки. Боль разливалась по груди, по левой руке. Плечо онемело, и я ощутил лёгкий укол страха. Я не боялся смерти — давно настроился на философский лад в этом вопросе. Просто не хотелось вот так… при мальчишках.

Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Пол качнулся, и я понял, что падаю. Где-то далеко, будто из-под воды, услышал крик:

— Тренер!

Я лежал на полу и смотрел в потолок.

Белая

краска облупилась, трещина над окном, тёмный налёт угольной пыли по углам. Я всегда хотел заделать трещину, но всё руки не доходили. Теперь уже и не дойдут.

Надо мной склонились лица.

Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Моё наследство. Мальчишки, которых я когда-то поднял со дна, вытащил из подворотен, отобрал у улицы. Я делал всё, что было в моих силах. Каждый день. Каждую тренировку. Всегда»

Я закрыл глаза. И пришла темнота.

И холод.

Такой холод, что я подумал: это смерть. Должно быть, переход в небытие, последнее ощущение перед тем, как сознание погаснет навсегда.

Но холод не уходил. Он становился только сильнее, пробирал до костей, сковывал мышцы, а зубы заставлял выбивать дробь.

И ветер. Ветер, который бросал в лицо ледяную крупу, забирался под одежду, морозил тело.

Стоп.

Какая одежда? Я был в тренировочной хлопковой куртке и штанах. В зале всегда тепло, батареи старые, но грели хорошо. И холода там быть не могло.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно кто-то налил в них свинца. Я с усилием, через «не могу», разлепил их.

Ледяная крошка тут же впилась в глаза, боль вспыхнула, заставив снова зажмуриться.

Только и успел, что различить расплывчатые пятна, серое и белое, смешанное в однородную массу. Я снова приоткрыл глаза, на этот раз — узкие щёлочки. Зрение начало фокусироваться, и картина стала складываться в нечто осмысленное.

Подо мной — что-то твёрдое и мокрое. Пощупал рукой. Пальцы скользнули по ледяной корке.

Надо мной — чёрная изогнутая арка. Мост? А по бокам от него серое, тяжёлое небо, из которого сыпалась мелкая крупа.

Я попытался подняться. Тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы не гнулись, я с трудом мог ими пошевелить. Посмотрел вниз и замер.

Руки были не моими.

Тонкие, грязные, покрытые ссадинами пальцы. Кожа бледная, с синевато-белым оттенком — верный признак близкого обморожения. Ногти обломаны, под ними чернота. Кисти маленькие, почти детские.

Я с ужасом уставился на них, пытаясь понять, что происходит. Может, это сон? Бред умирающего мозга?

Сесть получилось не сразу — тело было слабым, измождённым, каждое движение давалось с трудом.

Холод снаружи, холод внутри.

И ощущение, словно живот прилип к позвоночнику.

Я сидел в какой-то канаве, покрытой грязной с разводами ледяной коркой. Вдохнув носом, я уловил запах. Запах сажи и грязной, воняющей стоками воды.

В нескольких метрах от меня из обшитого камнем склона торчали две огромные трубы. Оттуда лилась вязкая, бурого цвета жидкость. Она-то и воняла. Я определил это сразу, как только снова попытался вдохнуть ледяной, насыщенный мерзкими запахами воздух.

Жидкость по канаве стекала к реке, видневшейся чуть ниже. Я сидел в такой же канаве только пустой, подмёрзшей.

Подняв голову, увидел ещё трубы, но сейчас из лишь вяло капало. Отчего образовались длинные коричневые сосули, заканчивающиеся на дне моей канавы.

Я поднялся на ноги. Пошатнулся, но удержался. Тело было лёгким — слишком лёгким, и это пугало больше всего. Моё тело, сорокалетнего мужика, весило под восемьдесят килограммов. Это же… это был подросток.

Я посмотрел на себя. Лохмотья, которые болтались на тощем теле, не имели ничего общего с моей ифу. Рваная куртка, набитая чем-то вроде ваты, но уже свалявшейся и потерявшей всякую способность сохранять тепло. Под курткой, как лук, в несколько слоёв: кофта, рубашка, майка. Лук, который только что выкопали из земли. Такой же грязный и вонючий. Штаны, подпоясанные верёвкой вместо ремня. На ногах — что-то, отдалённо напоминающее обувь, но скорее просто куски плотных тряпок или дрянной кожи, обёрнутые вокруг ступнёй и перевязанные бечёвкой.

Я был грязным, тощим, замёрзшим и… пятнадцатилетним. Я не знал, откуда взялась эта цифра, но чувствовал её всем своим новым телом. Отсутствие мышечной массы, та неуклюжая угловатость, которая бывает у мальчишек в переходном возрасте. Уж я на такое насмотрелся — отсутствие физической нагрузки, а самое главное — плохое питание.

Паника накатила волной. Я сделал несколько шагов подальше от реки, прижался спиной к холодной каменной опоре моста и попытался взять себя в руки.

«Спокойно, Андрей. Спокойно. Дыши. На четыре счёта. Вдох. Выдох. Туна — дыхание животом. Спокойно, мягко. Подключай диафрагму»

Я знал эту технику. Я учил ей мальчишек в секции. Если взять под контроль дыхание — можно взять под контроль разум и тело.

«Хорошо. Давай по порядку. Что я знаю?»

Я знал, что умер. Я лежал на полу в своём зале, смотрел в потолок, и потом темнота.

«Я умер. Это факт».

Тогда, это — галлюцинации? Но галлюцинации не могут быть такими… реальными. Я чувствовал холод. Дикий холод. Меня снова начало трясти. Пришлось ещё немного подышать осознанно. Тело норовило выскользнуть из-под контроля, едва я отвлекался на мысли.

И ещё я чувствовал запах — гнилой воды, угольной гари, и чего-то… неуловимо чужого. Воздух в Новокузнецке пропитан углём, но он другой. Это как пить дать!

Слишком много ощущений для галлюцинации. Допустим, всё же, это реальность.

Тогда… тогда нужно что-то делать. Двигаться. Если останусь здесь ещё ненадолго — замёрзну насмерть.

От моста в обе стороны шёл затянутый в камень берег — вертикальная стена метра четыре высотой. Не выбраться. Словно пойманный в клетку зверь. Я поискал и не заметил никакой лестницы.

Ближе к реке, на прибрежной полосе, тянулись кривые деревянные мостки, выходящие на лёд. Наверное, кто-то ходил по ним к протаявшим от тёплых стоков полыньям.

Я выбрался из канавы и направился к мосткам. По крайней мере, по ним можно выйти туда, где есть лестница или хотя бы сходни. Движения давались с трудом — тело было слабым, а задубевших пальцев на ногах я вообще не чувствовал. И это было плохим знаком.

Я забрался на мостки. Промёрзшие доски тоскливо скрипнули подо мной, едва я сделал пару шагов.