ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА
Шрифт:
Подруга Макса работала в одной из служб аэропорта и имела право пользоваться ксероксом, на котором она и распечатала наши листовки. Часть тиража распечатал я одним пальцем на машинке. По ночам мы начали расклеивать листовки на питерских стенах и заборах. Обклеили практически весь центр Питера. Наверное, со стороны могло показаться, что по ночам работает целая подпольная сеть. После того, как мы попадемся, чекисты спросят Макса: «Сколько человек в организации?» «Трое». Макс хотел выгородить своего друга детства. «Врешь, сука! Весь город листовками обклеен!» Кроме того, я побывал в Риге, где с помощью одного местного поклонника хеви-металл обклеил центр латвийской столицы.
Без приключений не обошлось. Однажды мы с Пацификом обклеивали листовками улицы вблизи Лениздата. Повесили несколько и на сам Лениздат. Не успели мы отойти от центра питерской печати, как его дверям подъехала черная «Волга». Мы быстро перешли на другой берег Фонтанки и решили погреться в парадной. Вышли через минут 15-20. Смотрим - рядом с «Лениздатом», помимо черной «Волги», стоит милицейский «бобик» с включенной мигалкой. Мы случайно встали под фонарем и
Моя жена Медея (которая тогда заканчивала исторический факультет ЛГПИ) случайно прочла в институте объявление о создании кружка по изучению идей Бакунина и Кропоткина. В объявлении был контактный телефон. Я позвонил. На том конце провода раздался голос сокурсника Медеи Петра Рауша - довольно странного человека. Он часто спорил с преподавателями голосом известного радиодиктора Левитана. Усы закручивал на манер Сальвадора Дали. Изрядно поредевшие и поседевшие длинные волосы собирал в тощий посеченный хвост. В жаркие дни приходил на лекции в желтых застиранных трусах. В холодное время разгуливал в офицерских яловых сапогах и фуражке. Короче, он изрядно смахивал на карикатурного анархиста. Тем не менее я был очень рад, что нашел единомышленников. Мы с Раушем договорились о встрече.
Беседовали мы в кафе факультета иностранных языков. Я практически сразу понял, что Рауш - не наш человек. От него буквально разило интеллигентской кухонной диссидой, еще больше этим разило от его аккуратненького приятеля, 30-летнего Павла Гескина. Рауш с пафосом разглагольствовал о необходимости свободного рынка, частной собственности и демократии. «Причем здесь анархизм? Ты просто радикальный буржуазный демократ. Твои идеи и близко не лежали с идеями Бакунина и Кропоткина», - сказал я ему. На что он ответил: «Мы - сторонники анархо-капиталистической концепции американца Бенджамина Таккера». И все-таки я пришел на собрание раушевской Анархо-синдикалистской свободной ассоциации (аббревиатура АССА отсылала к модной тогда кинокартине Владимира Соловьева) в надежде познакомиться с радикально настроенными людьми.
Когда я зачитал наше воззвание, в аудитории воцарилась тишина (собрание проходило в нашем институте). Первым ее нарушил Рауш: «Идеи, изложенные в вашей листовке, абсолютно не приемлемы для АССы. Вы - экстремисты. Вы зовете к вооруженной борьбе. Мы - против любого насилия». Затем раздался размеренный хрипловатый голос Ильи Вольберга - сорокалетнего, слегла помятого жизнью человека с густой черной бородой, что делало его похожим на свободного художника (кем он потом и стал): «В принципе я согласен с вами. Но я не буду вам помогать, так как не хочу, чтобы вы погибли»… Сильно возмущался ближайший соратник Рауша Павел Гескин: «Под видом анархизма АКРС протаскивает маоистские идеи «Красных бригад»! Это недопустимо!».
Правда, после собрания со мной заговорил парень, который делал доклад о своей встрече в Москве с местными анархистами: «Я полностью согласен с вами. И готов помочь в распространении вашей листовки». «Почему вы не сказали об этом на собрании?». «Я знаю, что в АССе есть осведомитель КГБ». Звали парня Петр Ущиповский. В свободное от анархизма время он работал то ли 3-м, то ли 4-м секретарем Кировского райкома ВЛКСМ, чем я был в немалой степени удивлен.
Петр проповедовал самые радикальные взгляды. Единственно, в чем мы расходились, так это в тактике. Он был сторонником вооруженных партизанских налетов на государственные учреждения. Я ратовал за индивидуальный терроризм в эсеровском стиле. «Надо выждать еще несколько месяцев и начать с громкой акции. Я завязал связи с рабочими Тульского оружейного завода. Они готовы продавать АКРС оружие», - говорил Ущиповский. Мы решили начать со взрыва Куйбышевского райкома ВЛКСМ, который находился все в том же дворце Белосельских-Белозерских.
Я, правда, не доверял Пете. Вскоре после нашего знакомства я понял, что он практически не знает историю революционного движения и не разбирается в идеологии анархизма. Не знал даже названий книг Бакунина и Кропоткина. «С чего это ты такой радикальный? Уж не засланный ли ты казачок?» - думал я. И на всякий случай не знакомил Ущиповского с остальными активистами АКРС (М). Сам я с Петей регулярно встречался на заброшенном стадионе недалеко от Нарвских ворот.
Попались мы перед вторым туром, причем взяли нас – меня и обманутого мужа - не спецбригада чекистов, а комсомольцы из оперативного отряда. Произошло это на Васильевском острове перед вторым туром выборов. На утро в университете должен был выступать Собчак, будущий питерский мэр. Я считал, что это - очень опасный человек, в 90-е я назвал бы его «симулякром перемен». Оперативники некоторое время следили за нами. Мы заметили это и побежали проходными дворами. Добровольные блюстители порядка рванули следом. Мы выскочили рядом с Румянцевским садиком. Остановились, чтобы слегка перевести дух. И зря. Через несколько секунд появились оперативники. Мы сорвались с места. «Стоять! Стрелять буду!» - крикнул один из них. «Из х… выстрели!» - бросил в ответ мой напарник, и запустил в оперативников стеклянной бутылью с клейстером. Она упала под ноги нашим преследователям, но почему-то не разбилась.
Мы бежали по 1-й линии. Сумели оторваться, я, помню, еще подумал тогда, как хорошо, что бегаю по утрам, завернули во двор школы. Мы не знали, что в этот дворик есть два входа. Оперативники забежали с одного и другого. Мы попали в кольцо. Их было трое. Обычные парни - ничего особенного. Если бы мы подрались с ними, неизвестно, чья бы взяла. Тем более - я прихватил с собой цепь. Но мы с напарником так вымотались, что были не в состоянии сопротивляться.Нас отвезли в отделение милиции, что рядом с мостом лейтенанта Шмидта. Пьяный милицейский капитан спросил: «Что, анархисты?!». «Да!». «А вы знаете, что анархисты боролись против электрофикации Советской России?!». Я даже не нашел, что ответить на этот пьяный ментовский бред. Менты изъяли все наши листовки, составили протокол о задержании. Все это время мы сидели в «аквариуме» вместе с изрядно накачанной алкоголем ресторанной шлюхой и заблеванными пьяницами. Шлюха задирала перед нами юбку, показывая ноги в черных колготках, и почему-то говорила при этом: «А вот дедушка Ленин был круче вас, мальчики!». Потом ее увел куда-то пьяный специалист по электрофикации. Выпустили нас лишь на рассвете. Мосты были разведены. Я брел по набережной и корил себя: «Зачем мы завернули в угол!»
Я ждал, что нами сразу же займется КГБ. Но дознание началось только через две недели после нашего задержания. Может быть, чекисты выжидали, чтобы посмотреть, чем мы займемся дальше. Сперва прямо с работы увезли моего сокашника. «Они все знают! Лучше им все рассказать», - убеждал он меня после допроса. Затем вызвали друга Макса, третьим самого Макса, меня оставили на десерт.
Я пришел на лекцию по философии. «Тебя зачем-то вызывают в деканат», - сказали мне ребята. В деканате меня ждал высокий лысый мужчина крепкого телосложения. Он отвел меня в первый отдел института, где уже сидели трое мужчин в штатском. Один представился полковником, второй - майором, третий - капитаном. «Вы вроде нормальный человек, прилежный студент, ваша жена ждет ребенка. Что толкнуло вас на путь экстремизма?» - спросили меня чекисты. Я стал витиевато рассказывать об анархизме и предательстве революции официальными коммунистами, сказал, что меня всегда вдохновлял пример Че Гевары. Меня резко оборвал гебист: «Где вы прячете оружие?!». Я ожидал, что рано или поздно разговор об оружии зайдет, и не смутился: «Оружие? О чем вы говорите!». «Мы знаем, что вы вели переговоры о покупке оружия. Мы знаем, что вы планировали произвести взрыв в Куйбышевском райкоме ВЛКСМ». Я сразу понял, что информация идет от Ущиповского. Ибо только ему я поведал, что проще всего начать со взрыва во дворце Белосельских-Белозерских. Остальные члены группы не были посвящены в этот план. «Именно вы, Дмитрий, внушали своим товарищам: террористический акт - это революция сегодня!» - продолжали давить чекисты. Я вспомнил, что этот тезис народовольческой программы я довел до сведения брошенного мужа. В итоге я пришел к заключению: Ущиповский - информатор КГБ, а мой сокашник просто испугался и выложил все. «Кто должен был вам продать оружие?» - настаивали чекисты. Я понял, что чекисты ждут, когда я скажу об Ущиповском: если все разговоры об оружии завязаны на их человеке, значит, ничего серьезного. Я дал телефон Ущиповского. Полковник и майор посмотрели на номер и тут же уехали. Далее я дал письменные показания о нашей листовочной кампании, о которой чекисты и действительно все знали. Умолчал я лишь о подруге Пацифика, которая распечатывала листовки на машинке и на рабочем ксероксе.
Дознание шло около месяца. Я уже приготовился к отсидке. Тогда действовал знаменитый указ Президиума Верховного Совета СССР «О внесении изменений и дополнений в закон СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления», который предписывал выносить более суровые наказания за публичные оскорбления или дискредитацию высших органов власти. Меня очень заботила моя профессиональная судьба. Я очень не хотел быть недоучкой. Однажды я зашел в деканат, чтобы поговорить с деканом - доктором философии Юлией Сморгуновой. Она была в курсе, что я под колпаком КГБ. «Ваша политическая деятельность - это одно дело, учеба в институте - совсем другое. Вы хороший студент. Исключать вас не за что. Отсидите в тюрьме - восстановитесь на факультете. Но я убеждена, что все закончится хорошо», - поддержала меня декан. Пока шло дознание, Съезд народных депутатов отменил статью Уголовного кодекса об антисоветской агитации и пропаганде. Я вздохнул с облегчением. Но впредь стал действовать осторожнее.
Расцвет анархистской вольницы в Советском Союзе пришелся на 1989-1990 годы. Весной 1989-го из Социалистической Федерации выделялась Конфедерация анархо-синдикалистов (КАС), возглавляемая Андреем Исаевым и Александром Шубиным - московскими студентами-историками.
Лидерам КАС черные анархистские знамена надоели очень быстро. Андрей Исаев сейчас занимает теплое место заместителя председателя Федерации независимых профсоюзов, стал видным «медведем» и председателем думского комитета по труду и социальной защите. Правда, благодаря Андрею я познакомился с одной очень пожилой анархисткой, не помню, как ее звали, помню только, что имя и отчество ее были еврейской классикой, то ли Сара Самуиловна, то ли Роза Моисеевна. Эта женщина примкнула к анархистам в начале 20-х, будучи юной студенткой, за что и поплатилась вскоре. Около 30 лет она провела в тюрьмах и лагерях. Она рассказывала, что в большевистских застенках анархисты быстро находили общий язык с эсерами, держались вместе, а с троцкистами никогда не удавалось наладить общение, те держались особняком, высокомерно относились к «мелкобуржуазным» революционерам. Она видела на этапе соратника Троцкого Смилгу, тот был в длинной серой шинели, держался особняком, делая вид, что не замечает анархистов и эсеров.