Прятки с Солнцем
Шрифт:
Хрясь.
Кусок плитки раскалывается напополам под тяжелым ботинком, медленно сползает в воду. Бульк. Я обернулся. Круглые глаза Димона. Из облезшего купола церкви медленно расходится свист. Грустная мелодия. Похоже на ту, с которой когда-то начинались все вестерны. Только ситуация не подходит.
Ветер бросает облако серой пыли в стекла противогаза. Я с трудом оттер их тряпкой. Свист протяжно разносится волнами от колокольни. Когда луна восходит над башней… Свист продолжается, переливаясь в окнах брошенных домов. Он почти видим. Всплеск.
Резко разворачиваюсь. Испуганные глаза Димона под противогазом. Где Шершень? Вода спокойна.
Туру-ру-у-у-у…
Ноги сами несут мимо храма. Симфония для дьявольского оркестра. Этот дед просто бредил…
– Когда луна восходит над башней…
Черная поверхность Клязьмы вибрирует от звука свиста. Ох, попадись мне только этот свистун!
– Звучит труба Апокалипсиса…
Семен кричит так, будто его режут. Резина противогаза с легкостью пропускает звук. Я разворачиваюсь. Его нет. И будто никогда не было.
– И становится горькой третья часть вод.
Когда тот сектант читал нам свое изложение «Апокалипсиса», думал ли я об этом. Летяги собираются в стаю. Ветер несет пыль все сильнее, а мелодия все больше и больше отражается от голых бетонных стен.
Все обрывается. Церковь позади. Как и машина. Димон сопит рядом. Тяжелое дыхание через респиратор. Я Влас. Я довожу дела до конца. В конце концов, я вернусь. Не сегодня, не завтра, не через год… но я вернусь.
***
Я вскочил на ноги в углу. Воздух-кипяток. Плевать!
– Влас! Влас! Вставай, твою мать!
Наемник поднялся на ноги. Взгляд совершенно не сонный, но отсветы свечи будто исчезают внутри глубоко запавших глаз.
– Что случилось?
– Почему ты не уехал раньше?
– Я там ничего не знаю.
– В Тэце радио есть!
Наемник напрягся. Брови сошлись клином к переносице.
– У меня химзы нет.
– Влас! Мы вдвоем остались! Я и ты! Теперь то уж хорэ брехать! – местный житель медленно поднялся с кровати.
– С чего ты взял, что я брешу?
– Я тебе только что сказал!
Влас закрыл глаза. Глубоко вдохнул и выдохнул.
– Пять лет назад мы уже пытались. Нас тогда было четверо. Наемников, в смысле. И мы знали, что возле храма уцелел гараж, где стояла машина. Машина, которой не нужен бензин.
– Гибрид?
– Не… полностью электрическая. Электромобиль. Еще раньше мы нашли несколько запасных аккумуляторов для нее. И хотели уехать. Правда, кроме того, где она находится и на чем она ездит, мы не знали ничего… по пути встретили старика. Жил как раз в этом убежище. Он был чем-то вроде сектанта – написал свою Библию и «Апокалипсис» и постоянно ее надиктовывал. И все что-то говорил, что сбывается все это, сбывается… а мы дальше пошли. А у церкви… у церкви… короче, нас осталось двое. Я даже не знаю, что случилось в ту ночь. Мы просто бежали, сломя голову. И добежали вдвоем. Потом я встретил вас. Вас было трое, а в сумме нас снова становилось четверо. Один из вас был старик, другой – какой-то придурок. Димон меня уже не поддерживал. Я повел вас дальше. Ну а остальное ты знаешь.
Тут наемник задал свой вопрос:
– А у вас в метро… там и правда какая-то война?
Я приоткрыл рот.
– Влас… а тебе часом не снился сон про церковь?
– Снился.
– Влас… давай спать.
***
Тик-так, тик-так, тик-так. Звук из электронных часов с монохромным циферблатом на руке наемника шел как из настоящих,
механических. Почему? Я лежал под его кроватью, на полу и следил, как одна цифра сменяется другой. Сегодняшний день стал для меня точкой отсчета. Интересно только, до каких пор он продлится? До смерти? Или до метро?***
Максим стоял на дрезине и смотрел вперед. Прямо перед его носом проходил тот самый незримый барьер, перейди он который, бауманцы имеют полное моральное право нашпиговать его свинцом.
Но этого не случится. Красные в самом деле заключили честную сделку – его бойцов снабдили лучшим оружием во всем метро, посадили на мотодрезины с пулеметами и даже выдали полноценные бронежилеты.
Туннель пах гарью, кровью, металлом. И неудивительно. Бауманская не ожидала. Сейчас она в руинах, ее защитники мертвы. Но Логинова все равно грызли сомнения. Не совсем понятно в чем. Совесть у любого политика должна заткнуться еще на ранних стадиях карьеры. Так в чем же дело?
– Сэр, возвращаться? – раздался сзади голос посаженного на рычаги Мотыгина. Ну да, депутат таки, а вынужден тащить на себе дрезину.
– Подождите минутку, пожалуйста.
Туннель снова огласился звуками выстрелов. Акустика в метро все-таки замечательная. Пора, пожалуй, приобщать Ганзу к культуре, открыть оперный театр где-нибудь на Киевской… м-м-м… да, там было бы неплохо устроить оперу.
Но все равно голова была забита совсем другими мыслями. Что-то неправильно. Неправильно. Да и есть ли те беженцы на Партизанской? Ведь Мотыгин вернулся с отрицательным ответом, когда его послали к Первой Интернациональной.
Максим вытащил из кармана пиджака старые механические часы на цепочке и откинул крышку. Раз, два, три, четыре… секундная стрелка медленно переваливалась с одного деления циферблата на другое.
«Ладно, Макс. Этот момент – точка отсчета. И одному Богу известно, когда отсчет придется прервать».
Крышка часов захлопнулась.
***
Это был худший день в моей жизни. Когда мы открыли дверь, перед нами лежало штук пять обугленных трупов.
– Отряд. Не добежал. – Вздохнул Влас и почесал щетину. На плече у него висела двустволка из сейфа, мне он дал какой-то кустарный пистолет, что-то типа ПМ со спиленным предохранителем и предупредил, что патронов там – один магазин.
Со станции метро Партизанская вышло пять человек. Остался лишь я. Не самый лучший боец в команде и не самый хороший человек. Но определенно – самый везучий.
– Ну, значиц-ца, Москвич, сейчас мы с тобой идем на самоубийство. Есть в чем исповедаться?
Я поднял на наемника глаза. Он говорил абсолютно серьезно.
– Нет.
– На нет и суда нет. Ни пуха, ни пера.
– К…
– Не, погоди. Не надо этого. А то к нему и отправимся.
Я пожал плечами. В самом деле. Мне вдруг подумалось, что мы с Власом, в общем-то, чужие люди. Он преследует свою цель, а я – свою. А то, что мы путешествуем вместе, лишь стечение обстоятельств. Не более.
Наемник посмотрел твердым, но усталым взглядом на выход из двора и шагнул вперед.
***
Максим поднял руку и провел ее перед собой, будто по стеклу. Нет, здесь ничего нет. Пора тебе, президент, на покой. Слишком ты загонялся. Звуки выстрелов снова зазвучали в отдалении, но это не имеет значения. Рука послушно прошла сквозь невидимую преграду. Но ничего особенного Максим не почувствовал. Ни волнения, ни радости, ни облегчения. Все та же гнетущая тоска и неопределенность.