Проверка на твердость
Шрифт:
— Никогда точно не знаешь, — заметил он. — Что за расписание?!
К верхней платформе подходил еще один поезд. Грохот и шум стальных колес заглушил голос в динамиках.
— Это твой, — кивнул Хейнц Кернер.
Руки Андреаса внезапно похолодели. Человеческая волна надвигалась. Его взгляд быстро скользил по чужим лицам. Старые женщины, молодые женщины. Старые мужчины, молодые мужчины. Дети, дети
«Мне нужно уходить отсюда, — думал Андреас. Холод от рук проникал все глубже в его тело. — Мне надо идти, иначе я могу расплакаться перед всеми. Прочь отсюда…»
— Пойдем со мной, Андреас, — сказал Хейнц Кернер осторожно. Он наблюдал за старшим по комнате со стороны. Его голос звучал неуверенно — не испортить бы дело словами. — У моей жены в городе есть родственники. Крис там ночует… Я сыграю Гайдна… Или, если ты хочешь прогуляться… я охотно пройдусь с тобой.
— Твоя жена, что бы она сказала, если бы ты был на моем месте? — спросил Андреас.
— Если бы я захотел остаться в армии?!
— Пошла бы она на разрыв?
— Ты что, с ума сошел! — взорвался Хейнц Кернер, но сразу смущенно умолк. Как бы для того, чтобы сгладить свою вспышку, он добавил: — Конечно, был бы шум фортиссимо. И слезы…
— Держи! — Андреас сунул ему в руку три фиалки. — Всего хорошего! И передавай привет жене! — И он пошел к выходу.
Хейнц Кернер смотрел ему вслед, беспомощно держа в руках букет, и уже хотел идти за ним, однако его отвлекло объявление по радио о прибытии ожидаемого им поезда.
Андреас вышел из здания вокзала. «Что же делать? — размышлял он. — Назад в казарму? Может быть, выпить рюмочку? Или даже полдюжины? Как после похорон. „Летите трене“ („Последняя слеза“) — так называется трактир рядом с кладбищем. У меня есть еще пять марок и несколько монет. Последняя слеза за пять марок…»
У перехода-«зебры» застыла вереница машин. Люди спешили, обгоняя Андреаса, который нерешительно стоял у перехода и ждал. Один из водителей подал гудок и покрутил указательным пальцем у виска.
— Анди! Алло, Анди! — послышался голос Дорис где-то сзади в толпе.
— Дорис?
Так сходят с ума! Голоса там, где их нет на самом деле!
—
Анди! Я так боялась, что мы не встретимся… Мне вдруг стало нехорошо там, наверху, на перроне. Это теперь иногда случается… Но это к счастью, слушай!Дорис! Она дышала быстро и часто. На ее узком лице горели красные пятна. Она улыбалась, показывая свои безупречные зубы, и они выглядели как жемчужное ожерелье.
— Ты не рад? — спрашивала она.
Ее серо-зеленые глаза сверкали. Он проглотил комок в горле.
— Конечно рад, — проговорил он. Его голос звучал хрипло. — Очень!
— Ты думал, что я не приду? — спросила она и нежно прижалась к нему. — Но ты не должен был так легко в это поверить, ведь нас двое.
— Я не хотел в это поверить, — сказал Андреас. — Вплоть до этой минуты…
Дорис поцеловала его. Люди останавливались и смотрели — одни с любопытством, другие с завистью, некоторые качали головой. А большинство торопливо пробегали мимо, не обращая на них внимания. Теплота ее тела проникала в его губы, в его руки.
— Пошли! — проговорил он, слегка задыхаясь.
Толпа и вокзал остались позади. На дорожке, которая разделялась газоном с коротко остриженной зеленой травой, она сняла фуражку с его головы, надела с улыбкой на свои пышные темно-каштановые волосы и начала разглядывать его столь серьезно, что этот взгляд совсем не сочетался с ее шутливым поступком.
— Тебе следует знать наше к тебе отношение, Анди, — сказала Дорис. — Наш ребенок и я, мы хотим, чтобы ты был дома. Так оно и будет. Мы добьемся этого. Может быть, пройдет два года, или три, или даже пять… Мы не успокоимся, пока ты не будешь принадлежать каждый вечер только нам. И каждую субботу. И каждое воскресенье.
— Но послушай…
— Все равно мы тебя отсюда заберем, Анди!
Он остановился и улыбнулся. Он был счастлив.
«Это наш самый прекрасный день, — подумал он. — Самый, самый…»
— Ты ошибаешься, Дорис. Это мы заполучим тебя, мой сын и я…
— Ты опять начинаешь плести, — сказала она и улыбнулась, отвечая на его поцелуй.
«Ну вот, все хорошо, — думал Андреас. — Мы будем любить друг друга и спорить, и у нас будет ребенок. Мы будем жить одной семьей…»