Прощаль
Шрифт:
Старый дом коренных томичей ещё мог блеснуть перед гостями остатками прежнего благополучия. Из запотевшего графинчика мужчины налили по рюмке водки, и Анатолий Николаевич сказал:
— За что же выпьем? За возвращение? А ведь могли бы выпить за победу, если бы нас не предали.
— Пять миллионов погибших на этой войне россиян вопиют к нам: отомстите за нас, за украденную победу, за несостоявшийся парад в Берлине, накажите предателей! — воскликнул Гришин. За отмщение!
Вешний ветер врывался в форточки, и, залетая внутрь лежавшей на диване гитары, заставлял петь её трепетные струны. И долго, долго молчали подполковники. Каждый думал о своём. Анатолий Николаевич вспоминал отца, совместную с ним отправку на фронт. Отец не смог вынести позора отступления.
Потомственный дворянин и бывший доцент Технологического института Гришин вспоминал неудачную русско-японскую войну, в которой он принимал участие. А теперь ему пришлось пережить еще одно поражение! Что за рок? Что за насмешка судьбы? Тогда, японскую кампанию провалили бездарные царские генералы, теперь не дали побить врага большевики. И вспоминались окопы, засыпанные трупами, газовые немецкие атаки. Не струсили, стояли насмерть. И всё — зря. И водка не пьянила, не облегчала голову, а от выпитого становилось еще противнее и тягостнее на душе.
Гришин в тот же день уехал на свою загородную дачу в село Аникино. А через несколько дней порог дома Пепеляевых переступил еще один из братьев — Виктор. Окончив юридический факультет императорского томского университета, он работал в Бийске учителем. Должность, казалось бы, невеликая, но надо знать Пепеляевых. Виктор быстро стал одним из первых граждан маленького городка. Вскоре его избрали депутатом государственной думы четвертого созыва.
В семнадцатом году он стал комиссаром временного правительства в Кронштадте. Когда восстали большевики, матросы подняли на штыки представителя Керенского — адмирала Роберта Николаевича Вирена. Виктора Николаевича, как штатского, не тронули, лишь объявили ему, что он свободен от должности, ибо она упразднена. И вот он снова видел из окон родного дома крест на церкви томского университета, с другой стороны дома вскинула свой крест Преображенская церковь.
Анатолий Николаевич пригласил Виктора Николаевича съездить на дачу Гришина в село Аникино. После всех передряг и перипетий надо было вдохнуть сибирского хвойного воздуха, На томских взгорьях солнце подсушило глину, и там пробилась первая зелёная травка. Листки тополей и берез исходили зелёным клеем.
В церквях звонили колокола. Афиши на тумбах извещали, что в театральном кафе Василия Гранина ставят пьесу «Дочь каторжника, или царь иудейский». Сообщалось также, что спектакль этот будет идти с продолжением в течении пяти месяцев, и каждый раз после спектакля танцы будут продолжаться до трёх часов ночи.
— Я был там! Смотрел — «Смерть Антуанетты». Это какой-то пир во время чумы, — заметил Виктор Николаевич, протирая очки. — Представьте — гильотина. Главный герой палач Самсон. Панорама Гревской площади. Настоящие факела и барабаны. «Пусть железный меч равенства пройдёт над всеми головами!»
Падает нож, палач за волосы поднимает муляж окровавленной головы. Зал ревет. И после — танцы до утра… Ужасно…
А вот еще афишка. Это художник Казимир Зеленевский к революции приобщился. Недаром живёт он в доме по Тверской шестьдесят шесть, построенном в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Это же число дьявола! Не зря Казимирчик в изъятом особняке Смирнова открыл сибирскую картинную галерею. Изо всех особняков волокли картины и мраморные скульптуры.
Между тем, мальчишки газетчики вопили:
— Пасхальный номер газеты «Знамя революции»! Сегодня отмечается 100-лет со дня рождения большевистского комиссара Карла Маркса! На тему святой пасхи и Маркса отозвался революционный поэт Петр Устюгов! Спешите купить газету! Спешите, а то будет поздно!
Анатолий Николаевич Пепеляев был в военной форме, но без погон. Виктор Николаевич был в суконной новенькой тройке, в сером плаще на голове его была мягкая серая шляпа, его пенснец поблескивали на солнышке. Перед выходом из дома он предлагал и своему брату полковнику надеть всё штатское, на что Анатолий Николаевич отвечал:
— Я военный, я родину защищал, чего мне прятаться?
Теперь,
купив у мальчишки газету, он прислонился к рекламной тумбе и стал вслух читать стихи Устюгова:ВЕЛИКОМУ МАГУ!
Ты первый нас позвал к борьбе с Ваалом! Тобой осмеян золотой телец Ты добрый друг, Учитель и Отец, Судьбы слепой ты сбросил покрывало! И солнце новое над миром встало - Глухому рабству наступил конец! Великий Маг, любимейший Мудрец, Тебе плетём венки на перевале, Твой дух встал снова над землей - И новые пути перед зарей Он указал измученным народам! Волшебник, ты развеял злой туман!о И пролетариям народов, стран Открыл могучий, яркий свет свободы.Дочитав это стихотворение, Анатолий Николаевич сказал Виктору:
— Удивительнейший этот революционный поэт! Похвалив Маркса, он в этом же номере газеты и на этой же странице отдает должное и Иисусу Христу. Вот послушай:
УТРО РАДОСТИ
Заря сияет с радостных небес, И медь поёт о Светлом воскресенье: Христос принявший муки, за ученье Воскрес, во истину воскрес! Долины, горы, шелестящий лес Сияют в ярком новом озаренье И больше нет в душе моей сомнений, И жизнь прекрасна и полна чудес! И льётся звон на солнечной дороге От города, оркестр колоколов, Поющих с радостной тревогой Зовёт забыть кошмары черных снов. Победный звон у ветхого порога - И верю снова в Братство и Любовь.— Оригинал! Оригинал! — похвалил поэта Анатолий Николаевич, выбрасывая газету в мусорную урну. — И как это у него ловко получилось! Всем сестрам — по серьгам. Но ведь господа товарищи граждане большевички, бога отрицают! Куда же редактор смотрел?
— Я этого не знаю, — отвечал Виктор, но думаю, что вон того извозчика можно подрядить отвезти нас за город. Эй! Кирюшкин! В Аникино!
Извозчик остановил свой экипаж возле тротуара:
— Грязновато еще, дороги не высохли, до Аникина повезу только за двойную плату, и желательно серебром, берём также — Екатеринки, Петровки.
— Ладно! Поняй! Будем тут торговаться! — оборвал его Анатолий Николаевич.
Крылья пролётки предохраняли седоков от грязи. Виктор Николаевич бережно закурил сигару. Светловолосые, голубоглазые братья были сильны и изящны, в них чувствовалась нерастраченная энергия, сила духа.
Проехали березняки, осинники, и смешанный лес сменился хвойным бором. Холмы, увалы, обрывистый берег Томи, нередко спускавшийся к воде скальными выступами. С детства знакомая обоим братьям, торжественная картина природы притомья, вызывала особенное волнение. Извозчик сказал:
— Господи! Среди какой красоты живем. И всё чего-то людям неймётся, то воюют, то враждуют, опомниться бы всем, да покаяться.
— Верно толкуешь Кирюшкин! — похвалил его Виктор Николаевич.
— Святая истина! — подтвердил Анатолий Николаевич.
Ближе к селу Аникину дорога пошла под уклон, тут открылись виды совсем уж фантастические по красоте. Глубокий каньон, на дне которого текла каменистая вертлявая речка Басандайка, весь порос пихтами, елями, кедрами, возле самой речки толпились черемухи, ивняки. Воздух здесь был прозрачен до звонкости. На вершине высокой скалы росла одинокая сосна, на верхних ветвях которой свили гнездо орлы.