Проклятие
Шрифт:
Фемто отпустил поводья лошади, и не думающей никуда уходить. Как во сне, он сделал несколько шагов, глядя куда-то вверх и по сторонам. Потом ступил на крыльцо, рядом с которым оказался – рассохшиеся ступени заскрипели под легкой ногой.
Словно по негласной договоренности, Ле поднялся на другое крыльцо. Помедлил мгновение, а потом толкнул дверь ладонью.
Поток света солнечного дня, клубясь, хлынул в темень внутри, безжалостно освещая то, что нынче можно было назвать внутренним убранством домика.
Ле стоял на пороге, не торопясь шагнуть
Просто… казалось крамольным нарушать тишину, уже улегшуюся, успокоившую все вокруг…
– Там то же самое, - тихо сказал Фемто, бесшумно подойдя сзади. – Везде все то же самое…
Ле медленно переступил порог.
Девушка. Рядом женщина постарше, а подле нее ребенок, маленькая девочка с чудными черными волосами, и симпатичный молодой человек с флейтой в руке. До сих пор с флейтой в руке.
Они, в общем, даже не успели вскочить. Наверное, и испугаться-то не успели. Умерли там, где сидели.
Фемто очень бережно и уважительно извлек флейту из окоченевших пальцев и выдул из нее несколько первых тактов печальной похоронной мелодии.
– Что там? – взволнованно окликнула Генриетта из-за двери.
– Не входи, - предупредил Ле, но она уже просунула голову в проем, а потом показалась и вся – и замерла, так толком и не войдя.
– Все они… - прошептала она, разом побледнев.
Ле молча кивнул.
У девочки острые ушки.
И вязь проклятия на коже всех четверых. У кого на руках, у иных на лице, четкие изломанные линии, словно нарисованные дрожащей рукой вусмерть пьяного художника-недоучки, ныряют в рукава и вырезы одежды.
– Вот только умерли они не от этого, - констатировал Фемто, склонившись над трупом девушки. – Проклятие обычно не оставляет колотых ран.
– А мертвые… - начала было Генриетта и запнулась. – Мертвые заразны?
– Лучше не трогай, - велел Ле, и она охотно подчинилась. – Где Том? – спросил он у Фемто.
– Смотрит другие дома, - отозвался тот, изучая личико мертвой девочки, - только, сдается мне, это все без толку.
Он помолчал задумчиво и проговорил:
– Ле, как ты думаешь, давно ли проклинать стали целыми семьями?
– С тех пор, как абсолютная любовь к Богине дала трещину? – предположил Ле-Таир.
Право, что за глупости. Глупее мысли невозможно придумать.
Не существует человека, ни единого, который любил бы Богиню абсолютно, всем сердцем и душой, и никогда не существовало. Это… это то же самое, что всей душой любить чай, самовольно лишая себя права пить что-то еще.
Загляни любому смертному в голову – и увидишь, что хорошенькую дочку соседа он любит почти так же, как Богиню, если не больше. Что, впрочем, не мешает ему бояться, молиться и прочими способами выражать небожительнице свое покорное почтение. Всегда найдется что-то, что ты любишь больше, именно в данный конкретный момент. Солнце, свою кошку, мать или сына…
Требовать от людей абсолютной любви неразумно. Люди чураются абсолюта. Абсолютность как таковая в любом ее проявлении
для людей совершенно несвойственна и противоестественна. На то они и люди.Не говоря уже о том, что Богине плевать, любят ли ее. Она, в отличие от иных богов, даже не беспокоится о том, будут ли ее помнить. Так о чем вообще может идти речь?
– Так смешно, - отметил Фемто. – Они забыли поджечь дом.
– О чем ты? – не поняла Генриетта.
– Знаешь, когда существует страх чумы, - он одарил ее взглядом своих темных, почти черных глаз, - всех, кто как-либо контактировал с зачумленным, всю его семью запирают в доме. И поджигают. Ради общего блага.
Она попыталась вместить в себя эту мысль и едва не закричала.
– Но это же неправильно, - пробормотала она сбивчиво, - это… нечестно! Чуму разносят воздух и вода, их нельзя контролировать, и Богиню тоже, нельзя отследить, кого она проклянет, а кого нет…
– Чуму передает касание, - жестко сказал Фемто. – И проклятие тоже. Всегда найдется безумец, которому будет легче, если он будет знать, что умирает не в одиночестве. Лучше перестраховаться, верно?
Генриетта поймала себя на том, готова была заплакать, но демона с два она действительно заплакала бы.
Стоит один раз дать волю слезам, пожалев незнакомых тебе людей – и все. Это путь в никуда.
Таких домов тут еще штук пять, напомнил ей внутренний голос. Подумай об этом на досуге.
– Вот только, - неуверенно проговорил Фемто, и его голос смягчился, став действительно похожим на голос ребенка, - если убить их раньше, чем оно само их убьет… их души остаются или исчезают?
– Ты хочешь сказать, - Генриетта окинула взглядом комнату и закрыла глаза, - что это сделали… ради их же блага?
– Не думай об этом, - сказал Ле-Таир.
– Но почему? – не поняла она. – Ведь если это так, можно…
– Нельзя, - отрезал Ле. – Помни: тот, кто думает, что убивает других ради их же блага, не жилец.
– Верно, - кивнул Фемто. – Потому что ты не имеешь права решать, что для них есть благо… Так?
– Отчасти.
– Ни души, - сообщил Том, появляясь на пороге. Его могучая фигура заслонила собой свет, льющийся из узкого дверного проема.
Он окинул привычным, лишенным эмоций взглядом место побоища-не побоища… Побоище – это когда сопротивляются. Место бойни, решила для себя Генриетта. Принюхался и сказал вдруг:
– Пахнет кровью.
Генриетта набрала полные легкие спертого, пахнущего резко и железно воздуха. Это правда. Пахнет кровью, а не гнилью. Значит, все, что здесь произошло, произошло совсем…
Что-то изменилось, что-то неуловимое. Не то едва-едва слышно скрипнула внутренняя дверь, ведущая в кухню или куда-то, не то воздух колыхнулся…
… совсем недавно.
Ле-Таир и Томас Руэ умели видеть неуловимое. Поэтому их мечи покинули ножны за долю секунды до того, как кухонная дверь отлетела к стенке, и из-за нее показались люди в темных куртках с высокими, закрывающими почти пол-лица воротниками.