Проклятие рода
Шрифт:
– Шейдяков еще в извете пишет, будто Басманов-старший обозвал изгнание с престола Филиппа душевредным. – Подлил масла Скуратов, зная, как царю не нравится любое, что волю его осуждает.
– Царя судить вздумал Алешка! – Криво усмехнулся Иоанн Васильевич. – Погодь, всему свое время… - Руку протянул для поцелуя. – Ступай.
На одного царя все грехи возлагаете, аль пресытились? Токмо клялись в чем запамятовали. Сродственников к царской кормушке повытаскивали, по разрядам записали, а от собственной спеси, гордости боярской, да княжеской не забыли избавиться.
Как гребнем прошлись напоследок опричники по улицам Новгорода. Заглянем в писцовую опись: По Чередской улице, по левой стороне от Дмитрия Святого к Волхову, Фетко
Оставив, наконец, в покое Новгород, царь направился ко Пскову. Все бы повторилось, но первым навстречу царю выполз в тряпье, в веригах и язвах местный юродивый Николка Салос. Посмеиваясь, протянул он в руках кусок сырого мяса, со словами:
– Гладом маешься, гляжу. Поешь, Иванушка. Полегчает.
– Пост у меня. – Ответил несколько оторопевший царь. Но юродивых почитали, оттого не смел никто тронуть Николку. Иного просто копытами в снег замесили бы, а тут… незадача.
– То-то вижу постишься. А я отмолю грехи твои, они моими нынча же станут. Поешь, Иванушка. – Тянулась к царю тощая грязная рука. – Иначе не уехать тебе из города, пешком пойди придется, а много ль ногами исходишь. Ась? – Не унимался юродивый.
Иоанн в нетерпении огляделся по сторонам, кому-то кинул приказ снять колокола с Троицкого собора, да вдруг захрипел под ним конь, зашатался, ноги у него затряслись, только-только успели верные рынды выдернуть ноги царя из стремян и поддержать, как великолепный аргамак тут же рухнул на истоптанный снег и испустил дух. Народ примолк, зашептался, закрестился на все стороны. По толпе, что псковичей, что опричников, прошелестело: «Чудо! Знамение!». Расторопные рынды тут же подвели царю иного коня, пересадили бережно. Иоанн хмуро посмотрел на всех, подобрал поводья и развернулся на выезд. Прочь отсюда.
Полетели опрометью назад. Во Пскове казнили лишь двух приказных, да еще с десятка два простолюдинов. Уходили на Старицу. Там царь учинил опричному войску смотр. Объезжал строй, шеренгу за шеренгой, в глаза всматривался – с ним, али нет. Про отсутствующих справлялся – где, по какой причине не в строю.
На Москве дел непроворот. Одних посольств понаехало – от Польши с Литвой, от Ливонии, от Швеции. Первых еле разместили. Почти полторы тысячи человек со слугами привел с собой пан Ян Кротовский. На все вопросы «Где государь? Когда примет?», главный пристав Петр Иванович Волынский отвечал всегда одинаково: «Был де в своих вотчинах в Великом Новгороде и во Пскове для своих земских расправ, а там места дальние и дорога была трудной, теперича для своего покою поехал в село в Слободу опочивать». Поляки сердились, требовали их домой отпустить, все равно, говорили, нам хлеба государева не переесть и медов не перепить.
– А за чье здоровье положено пить первым? – Хитро перебивал их Волынский.
– За короля нашего Сигизмунда-Августа! – Дружно ревели поляки.
– А вот и нет! – Отвечал им упрямый Волынский. – За нашего государя, царя и великого князя Иоанна Васильевича!
Начинался бесконечный спор, завершавшийся тем, что пили каждый за своего. И так изо дня в день. Польше, подписавшей прошлый год унию с Литвой, не до войны было. Со своими дрязгами бы разобраться. Католики, православные, лютеране, иудеи –всех теперь хватало в новом государстве. Каждый тянул
на себя. Не до Руси, не до Швеции. Глава посольства пан Ян Кротовский, принявший веру Лютера, открыто намекал – Жигимунд стар, дряхл, бездетен, не ровен час отойдет в мир иной. Оттого многие, видя царские милости в отношению к протестантам, как его новым поданным в ливонских землях, так и среди опричнины, имея в виду Штадена, Шлихтинга и других, литовцы хотели бы видеть царевича Иоанна Васильевича на троне. Пан Кротовский просил царя, вернувшегося, наконец, из Слободы, дать слово пастору Яну Роките, что с посольством прибыл, мол польза будет услышать обнадеживающий голос самого русского царя.– Не вовремя притащил ты своего попа! – Думал про себя Иоанн.
– До распрей ли мне ныне богословских.
– Но кивнул. Согласился. – Пусть речь свою глаголет, после грамоту оставит, а мы рассудим и ответ дадим.
Одновременно, шли переговоры с Магнусом Датским. Создавалось Ливонское королевство, а старшая дочь покойного Старицкого князя была обещана в жены. Правда, Еуфимия, заболев, умерла скоропостижно, хорошо в запасе Мария Владимировна оставалась. Все предусмотрел царь. Через пару лет ей четырнадцать должно исполниться – самый раз замуж.
– Королевой тебя сделаю. – С ухмылкой пообещал Иоанн Васильевич трепетавшей от страха девочке. – Рази могла о таком мечтать, сидя при отце?
Совместно с воеводами разработали план осады Ревеля, и в конце июня сводное войско с нарядом отбыли под стены древней Колывани. Побывавший в Москве Магнус представил царю Карстена Роде, датского моряка и пирата. Корсар сразу понравился государю. Бесстрашный, уверенный в себе, чуждый дворцовым этикетам, Карстен выглядел человеком дела. На ногах стал крепко, словно врос в пол царевых палат, яко в палубу, словами не бросался. Сам предложил: десятину захваченного царю, лучшие пушки и каждый третий взятый с бою корабль. Прошлый неудачный поход на Ревель сорвался именно из-за того, что шведы организовали бесперебойное снабжение города именно с моря, да и постоянно досаждали своими каперами морским перевозкам в Нарву. Надобно было пресечь разбой. Роде был подходящей кандидатурой. Царь утвердил:
– Брать свеев силой, их корабли огнем и мечом истребить. А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его шкиперов, товарищей и помощников, в наши пристанища на море и на земле в бережении и чести держати, запасу или что им надобно, как торг подымет, продавать и не обидеть!
Роде не заставил себя долго ждать и честно отрабатывал полученное от царя золото. Летом трехмачтовое грузовое судно «Веселая невеста», пинк, переделанный под капер с тремя чугунными и десятью меньшими пушками – барсами, с командой в 35 человек, атаковало свейский флейт и взяло его на абордаж. За первой победой последовали и другие.
Избитые, ограбленные еще в Новгороде Ловчиковым, свеи безропотно дожидались своей очереди. Юстен дотошно подсчитал, что у него, как у главы посольства, было отнято: кувшины и кубок из серебра весом 7 марок , четыре ложки весом 16 лотов , серебряных монет общим весом 250 марок, золотой розенабль и ангелот , венгерских золотых монет 28, 1 рейнская золотая монета, золотой перстень, маленькое золотое кольцо, футляр для гребня и стальное зеркало стоимостью три талера, кожаный пояс с серебряным хлястиком и пряжкой, кусок русского холста и две лошади.
С поляками проговорили трехлетнее перемирие, постановили отправить особое посольство во главе с князем Иваном Магометовичем Канбаровым, отозванным по этому случаю с границ, где он состоял вторым воеводой в Большом полку с князем Петром Ивановичем Шуйским Меньшим. Осталось с этим пастором Рокитой разобраться, вот ведь свалился на царскую голову. Зря пообещал, теперь придется слово держать.
Беседа состоялась в государевых палатах, на особо устроенном и богато украшенном возвышении в присутствии не только поляков, литовцев и русских бояр, но и московского духовенства. Царь был явно не в духе, начал первым, распаляясь по ходу речи: