Прокаженные
Шрифт:
– А ведь выходит, — посмотрел он на него пытливыми глазами, — будто все человечество прокаженное. А? — и тихо засмеялся. — Как вы думаете? По-вашему, ведь получается, что и все — не лучше меня… Одна лишь разница: мне случай подвернулся, а вы его ждете… Э-э, да что там толковать! — махнул он вдруг рукой. — Ведь наука только вид делает, дескать, много знаем, а ведь на поверку — не знает ничего…
Зернов не отвечал. Он шел задумавшись и, возможно, даже не слышал слов Протасова.
– Ведь вот какая музыка, — продолжал тот, стараясь идти в ногу с Зерновым, — проказой переболело все человечество, десятки тысяч лет она стоит за его спиной, и тысячи ученых ломают над ней
– До свиданья, — отозвался Зернов и крепко пожал слегка влажные пальцы человека, болеющего за судьбы человечества.
Когда Зернов нагнал остальных, Сергей Павлович засмеялся и сказал:
– Вот чудак этот Протасов… А ведь он хороший человек. Но я совсем не ожидал, что он способен на такие суждения! Нет, обратите внимание — каков! А?
– А знаете, Сергей Павлович, — вполголоса ответил Зернов, — вашему Протасову страшно хотелось бы видеть прокаженным если не все человечество, то хотя бы половину его. Ему не то тягостно, что он болеет, а то, что проказой не охвачены многие другие… Тогда б он чувствовал себя не таким безнадежно одиноким. Ведь страдание вдесятеро облегчается, когда человек чувствует, как страдает не он один, а все или многие… Так устроен человек.
Да, странно, — задумался он, слегка опустив голову и устало смотря перед собой.
19. Полноправные
Это был последний осмотр.
Как всегда, надев халат, доктор Туркеев запер дверь кабинета на ключ, остановился у стола и, держа в руке стетоскоп, задумался. Вера Максимовна, потупив глаза, принялась медленно раздеваться. Сейчас почему-то ей было стыдно. Этого прежде она не чувствовала.
– Может быть, можно не раздеваться, Сергей Павлович? — несмело подняла она глаза.
– Нет уж, извольте… — сказал он строго и даже сердито.
Она подчинилась и, спустив лямки сорочки, обнажила грудь. Тотчас же по плечам и спине побежали мурашки, Вера Максимовна поежилась. Туркеев взял кусочек бумаги.
– Закройте глаза и не открывайте их, пока не скажу, — приказал он и провел по плечу уголком бумажки.
– Чувствуете?
– Да.
– Где?
– На плече.
– Так, — улыбнулся он, — не смейте смотреть, — и снова провел уголком бумажки по груди.
– Чувствуете?
– Да. На груди.
– Очень хорошо, — и опять провел по спине. — А сейчас где?
– На спине, — улыбнулась она, крепко сжимая веки. Сергей Павлович опустил руку с бумажкой.
– А сейчас где? — строго спросил он, всматриваясь в ее зарумянившееся, смущенное лицо. Она не отвечала. — Где же я трогаю вас? — с той же строгостью спросил он. — Говорите же! — и, отвернувшись в сторону, улыбнулся.
– Я ничего не чувствую сейчас, — чуть-чуть нахмурилась она, и в голосе послышалась тревога.
– Да не волнуйтесь! — уже громко засмеялся он. — Вы и не могли чувствовать.
Так исследовал он чувствительность всех участков кожи, начиная с шеи и кончая ступнями. Остался очень доволен. Чувствительность в превосходном состоянии.
Осмотр длился минут сорок.
– А теперь можете одеваться, — сказал он и отошел к окну.
Когда она оделась, Туркеев вернулся к столу. Лицо его было
ясно, добродушно, но взгляд строг.Последние мазки, взятые из носовой слизи, гортани, полости рта и желез, подтвердили в пятый раз, что бактерии отсутствуют. Язвы давно исчезли: на их месте остались теперь лишь слабые следы, заметные только при тщательном рассматривании. За последний месяц вес Веры Максимовны прибавился на три килограмма. Изжоги и болевые явления не возвращались три месяца. Туркеев протер очки, сказал, не глядя на нее:
– Я так и знал — рано или поздно, а от магарыча вам не отделаться.
Она стояла у стола и крутила медную крышечку от чернильницы.
– Скажите, Сергей Павлович, только правду…
– А когда я говорил вам неправду? — и надел очки.
– Я знаю, долг иногда вынуждает говорить людям неправду.
Он мельком взглянул на нее.
– По отношению к вам, батенька, у меня решительно не было оснований говорить неправду. Да. Ну, чего вы еще надумали?
– Это окончательно, Сергей Павлович?
– Вот тебе и н-на! — развел он руками. — Этого не скажет никто в мире. Но если хотите правду — извольте, — засмеялся он. — Василий Петрович Протасов убежден, что все человечество — прокаженное, а значит, в том числе и я. Но отсюда не следует, что все человечество должно заболеть. Что касается вас, то, если хотите, я могу рекомендовать вам отпуск месяца на три — разумеется, за счет лепрозория… Теперь как раз — фрукты, арбузы, дыни, а в Крыму виноград созреет скоро, и купаются там… Поезжайте: вы честно заслужили
трехмесячный отпуск на казенный счет. Покупайтесь в Гурзуфе, в Ялте… Ну, как? — поднялся он, вопросительно посматривая на нее. — А может быть, хотите домой, к маме? — тихо сказал он, и в голосе дрогнула какая-то грустная нотка. — Может быть, хотите совсем отсюда? А? Что ж, грустно это, но согласиться придется. Каждый человек имеет право менять службу и профессию.
Она опустила голову, рассматривая что-то на носке своей туфли. Нижняя губа ее как-то по-детски слегка вздрагивала.
– Нет, Сергей Павлович, об этом я даже не думаю… Разве я могу теперь покинуть… — Она хотела сказать «вас», но вместо этого произнесла "нашу работу" — А за отпуск — спасибо, — радостно вырвалось у нее. — Только не сейчас, поближе к осени… Хорошо?
– Сделайте одолжение, батенька! — засмеялся Туркеев. — Это уж ваше дело: теперь или осенью… А сейчас, — уже начальнически строго произнес он, — покажите мне, пожалуйста, результат Филиппова и Голубкова.
На следующий день был созван консилиум врачей, на котором окончательно должна была решиться судьба пятерых обитателей больного двора.
В состав консилиума входили Туркеев, Лещенко, Сабуров, помогали им старшая сестра Катерина Александровна и Вера Максимовна.
Михаил Миронович Перепелицын вошел торопясь, неуверенно. Повязка на левой руке исчезла уже давно.
Он остановился у порога, поправил синюю спецовку, моргая, уставился на врачей.
Туркеев поднялся, подошел к нему, положил на плечо руку.
– Ну, вот и дождался, батенька, — сказал он бодро, уверенно, оглядывая с головы до ног Перепелицына, — жаль только, что вот пальцы…
– Ничего, — ответил Перепелицын, — хватит и этих. — И, сжав на левой руке три оставшихся пальца, засмеялся.
Осмотр длился недолго, — сомнений не оставалось никаких.
– А теперь марш, — весело крикнул Сергей Павлович, — чтоб твоей ноги тут больше не было. На заводе-то ведь ждут не дождутся… А ведь знаешь, вал твой, говорили мне, работает замечательно. Позови-ка сюда Калашникова, ну, ну, — подтолкнул он в спину Перепелицына. — Ступай, потом поговорим.