Прокаженные
Шрифт:
– Значит, довольны поездкой.
– Еще бы!
И, нажав коленом на чемодан, Туркеев принялся отстегивать ремни.
– А ведь знаете! — весело воскликнул он. — А ведь жена-то со мной
разошлась. Замуж вышла! Честное слово! Что? Не верите? Да, батенька, разошлась! — с каким-то горьким восторгом воскликнул он.
– Как это? — раскрыла глаза Вера Максимовна.
– А так. Это, батенька, делается просто, быстро… Рраз — и готово!
Помогите-ка разобрать чемодан. Осторожнее, там вам духи, не разлейте… Ух!
— опустился он в изнеможении на диван. — А съездил я, батенька, все-таки хорошо, честное слово. Но приехал — и рад: наконец-то дома. И никуда больше не хочется. Да, совсем
– По-моему, неплохо, — отозвалась Вера Максимовна, бережно выкладывая из чемодана пакеты.
– Я так и знал, — улыбнулся он ей и задумался.
– Откуда вы это знали?
– Знал, батенька. Чутье меня очень редко обманывает, — он наблюдал за ее движениями. — Вот еще месяца три последим за вашей историей, а там, может быть, и кончим совсем.
Вера Максимовна ничего не ответила, вынула маленький сверток, догадалась, что это и есть духи, о которых говорил Сергей Павлович.
Подбиваемая нетерпением, развернула сверток; в нем лежала изящная коробочка.
Открыла и чуть не вскрикнула от радости, необычайно взволнованная вниманием Туркеева.
– Сколько, Сергей Павлович, прикажете уплатить?
– За что?
– За духи.
Он махнул рукой.
– Оставьте. Это вам от меня. Может быть, когда-нибудь вспомните старика, — и какая-то грустная нотка прорвалась сквозь его добродушно-веселый тон.
– Сергей Павлович, вам не жалко?
– Чего? — удивился он, посматривая на духи.
– Ну, как вам сказать… Вот того, что произошло в вашей семье?
Он уставился на нее, точно не понимая, затем поднялся, заложил руки в карманы, принялся шагать по кабинету. Остановился. Опустил голову, подумал.
– Позавчера я услышал в вагоне одну смешную сказочку, — вдруг засмеялся он. — Даже записал. Подождите минуточку, — полез в карман, достал книжечку, отыскал запись, принялся читать: — Жили-были три японца: Як, Як-Циндрак, Як-Циндрак-Циндрони…
– Жили были три японки: Ципка, Ципка-Дрипка, Ципка-Дрипка-Лямпомпони, — продолжила сказочку Вера Максимовна и тоже засмеялась.
– Ишь ты, тоже знаете. А я думал — открыл Америку… — И стал серьезным:- Нет, — сказал он, отвечая на вопрос, — только вот с дочуркой… — и опустил голову.
Вера Максимовна почему-то обратила в эту минуту внимание на плечи Сергея Павловича. Они были непривычно опущены, точно лежала на них какая-то тяжесть.
– Вот тебе и Ципка-Дрипка, — сказал он и, взглянув на нее, смутился, видимо, заметил грустное выражение ее глаз.
Потом опустился на диван, но не утерпел и тотчас же поднялся, напуская на себя веселое добродушие. Пощипывая бородку, принялся шагать.
– Нет, я нисколько не жалею, что прокатился в Москву, — проговорил он так, будто его упрекали за эту поездку. — Я считаю, что это самый выдающийся съезд, самый интересный. Главное, все горели единодушием, ибо заглянули правде в глаза, ибо вещи назвали их именами и установили истинную цену такой глупости, как страх перед собственной тенью. А до сего времени только и делали, что сомневались: а можно ли, а целесообразно ли, а стоит ли, а не опасно ли, а где гарантии, а не получится ли чего? То да се… И ни у кого не было храбрости до сего времени сказать ясно и просто: да или нет… А тут сказали единодушно: да.
Он сделал несколько шагов, протер очки.
– Теперь нам уже не придется краснеть ни перед какими Европами — мы имеем все основания сказать, что советская лепрология идет впереди них, ибо она первая заглянула в самую суть… Пусть все увидят, что мы не трусы и не рабы догматов. Да! Если бы вы только видели, с каким воодушевлением принято было предложение о свободном проживании прокаженных, формы болезни которых не представляют опасности для окружающих. Ведь глупо же, на самом деле! —
продолжал он, горячась. — Не каждый из тех, кто имеет внешние признаки — скажем, пятна, или язвы, или опухоль, — способен нести заразу. И тем не менее всех стригли под одну гребенку, Всех в одну кучу… Сложилось мнение: дескать, каждый прокаженный опасен, ни одного нельзя оставлять там, где все!А съезд сказал: можно. Если бактериологическое исследование не обнаружит бактерий — можно! Из этого вытекает, батенька, то, что стена между прокаженными и обществом зашаталась, и зашаталась основательно. К черту тысячелетнее варварство! И завтра если не всех, то половину мы будем лечить в городских амбулаториях. Это значит: таким местам, как наши дворы, приходит конец! Хорошо сказано, твердо сказано, как должны говорить большевики, ясно, откровенно, без всяких вуалей, — продолжал говорить он, все еще расхаживая. Потом сел, задумался.
– Вы, вероятно, устали с дороги, Сергей Павлович?
– Я-то устал? — и махнул рукой. Наоборот, славно прогулялся! Но вы не хотите меня дослушать.
– Очень хочу
– Так вот, о чем я? Ага, — вспомнил он, — представьте, какая прелесть!
Съезд постановил перевести строительство гиганта на Кубань. Да, на Кубань, черт возьми, в семи верстах от железной дороги, близ станции Холмской — есть такая станция на Кубани. Единогласно решили, Наркомздрав согласился. Теперь понимаете, какой мы сделали шаг? А вы спрашиваете — устал ли я?
Вера Максимовна знала о том, что еще несколько лет назад Наркомздрав принял решение построить лепрозорий-гигант. В связи с выбором места среди лепрологов шли горячие споры о том, где строить. Сначала было выбрано место в обширных заволжских степях, вдали от железных дорог, культурных центров, от населенных мест. Это обстоятельство вызвало среди лепрологов, в том числе и у Туркеева, удивление, беспокойство. Никто из них не мог примириться с мыслью о какой-то вновь воздвигаемой "стене".
Одни держались того мнения, что лепрозории надо ближе двигать к культурным центрам, другие настаивали даже на необходимости организации санаториев для прокаженных в курортных центрах — в той же Ялте, Кисловодске, в том же Детском Селе или в Сочи — и приводили в пользу этих соображений весьма убедительные доводы. Третьи шли еще дальше и вообще отрицали надобность существования лепрозориев; они находили более полезным лечить прокаженных в городах. Но все единодушно сходились на том, что изгонять больных в глухую степь, хотя бы и при условии окружения их всяческими удобствами, дело безусловно ошибочное. В результате органы, ведающие строительством гиганта, изменили первоначальный план и решили строить лепрозорий в… Казахстане — в местности, еще более пустынной и отдаленной от культурных центров, чем заволжские степи. Лепрологи растерялись окончательно. Но затем решили оказать сопротивление. На съезде, с которого вернулся Туркеев, было вынесено постановление о постройке гиганта непременно вблизи культурных центров, в здоровой, живописной местности, богатой солнцем, водой, связанной с культурными центрами путями сообщения. Для этой цели выбрали южную Кубань, станицу Холмскую, находящуюся на участке между Краснодаром и Новороссийском.
– Лучшего невозможно представить, — говорил Сергей Павлович, продолжая расхаживать из угла в угол, довольный тем, что строительство начнется не в Казахстане, а на Кубани. — Хорошо было сказано! Социализму не к лицу прятаться от опасности, он должен смотреть ей прямо в глаза. Это — настоящее, твердое слово!.. Это будет на весь мир! Вот как будет! — говорил он восторженно, точно совсем забыв о присутствии Веры Максимовны.
Она следила за ним, и ей становилось весело.
– Значит, Сергей Павлович, существующие лепрозории будут все до одного ликвидированы?