Чтение онлайн

— Как там, Егор Иванович? Матрена-то собирается? — негромко спросил он. — Скажите ей. Перепетуя уже насыпала семечки.

Теперь прямого повода пойти во флигель у Лебедева не было. Но все равно он мог бы пойти: просто так, как всегда. И не пошел. Его сдержали Мотииы слова: «Разве же вам как раз по сердцу и девушки нету?»

Не слишком ли часто без надобности он заходит во флигель? Мотя, кажется, догадывается. Потому и заговорила с такими намеками. Но ведь она не знает, что Анюта невеста Алексеея.

По-настоящему теплые, весеипие дни установились только в самом конце апреля. И как ни бушевали до этого над землей холодные

ветры, как ни засыпали ее ледяной крупой из серых стремительных туч, весна пришла вдруг и в несколько дней согпала последние пласты зимнего снега даже в самых затененных местах. По оврагам запрыгали узкие, с запахом прели ручьи. Утрами уже не стягивали землю твердой коркой звонкие заморозки. Пригревные склоны гор нарядились веселой первой зеленью. Надречные вербы распушили свои ласковые серебристые почки. Из подземных жилищ выползали соскучившиеся за зиму по работе трудолюбивые муравьи. Глухие боры и светлые лесные опушки наполнились щебетом вертлявых пташек, а на рассветных зорях — любовными песнями глухарей и тетеревов.

II теперь, когда притихли северные ветры, уползли и больше не появлялись седые, косматые тучи, а солнце сияло целый день, все на земле пошло преображаться на весенний лад еще быстрее. Вчера только лишь самые вершинки отдельных берез словно бы побурели немного, а сегодня уже повсюду трепещет молодая, клейкая листва и кладёт на дороги и тропы живые узоры. Еще вечером подснежники тянуло клонили к земле только серые шелковистые бутоны, а утром уже нет ни единого клочка открытого луга, где не качались бы их нежные фиолетовые колокольчики с золотыми тычинками в глубине цветка. Еще утром в мелком черном прутняке, разросшемся возле трухлявой валежины, не было ничего, кроме сухой прошлогодней травы и опавших осенью листьев, а к вечеру из этой травы и листьев уже свито круглое гнездышко, и в самой середине его лежит маленькое пестрое яичко.

В такие дни человека тянет в лес, в поле, к реке. Хочется петь, озорничать и, если было бы можно, реять, как птица в теплой голубизне весеннего неба.

Веру и Савву удержать в доме совсем невозможно. Надо было копать огород, делать грядки, налаживать парники. Агафья Степановна никак не могла одна справиться с этой работой. У лавочников цены на все росли чудовищно, крестьянского привоза не было почти вовсе. Подрядчики от интендантства шныряли по окрестным селам и скупали для армии последние запасы продовольствия. В городах начинался голод. Агафья Степановна большие надежды возлагала на огород. Все-таки, если своих овощей будет в достатке, па муку двое «мужиков» как-нибудь заработают. О мясе думать уже не приходится. Огород надо увеличить. На задах пустая, незастроенная усадьба, и городьбу своего двора свободно можно отодвинуть на несколько сажен. Никто и не заметит. Но для этого нужны мужские руки. Филиппа Петровича не допросишься. Заставишь пойти, _как с работы вернется, так он весь вечер тюкает, тюкает топором — глядишь, кол один вытешет. А время идет. Савва как вьюн. Пообедает и тут же исчезнет. То к товарищам убежит, то Веру подхватит и вместе с ней уйдет куда-нибудь, да до глубокой ночи. Правда, насчет городьбы Савве в упор Агафья Степановна ничего еще не говорила, а сам он не догадывается. Придется сказать.

Она хотела это сделать в среду — а Саввой зашел Порфирий и увел к себе на заимку. В четверг Савва с Верой выскочили из-за стола, даже не дообедав. Агафья Степановна была на кухне. Вышла, а молодежи и след простыл. Вернулись они потемну, сразу легли, но долго еще перешептывались через комнату. И как-то даже не поймешь о чем. Вообще нехорошо, что они часто шептаться стали.

Бояться за Веру, конечно, нечего. Савва очень ее бережет. Да и что томятся они — тоже жалко, пусть бы лучше скорей поженились.

Разговор свой Агафья Степановна начала в пятницу до обеда. Собрала на стол, всех усадила, разлила по тарелкам суп и повернулась к Савве:

Дело есть для тебя, Саввушка. Тот весело отозвался:

Пожалуйста, Агафья Степановна. Сколько угодно, хоть сто пудов, как Могамбетов говорит.

Ста пудов от тебя мне не надо, Саввушка, а ты мне заднюю стенку двора сажен на десять — пятнадцать вглубь отнеси. А с Верочкой мы землю потом вскопаем. Картошки, капусты больше посадим. Видишь, как с ценами на базаре дело-то оборачивается.

Что ж, можно, Агафья Степановна.

Вот и спасибо. — И укоризненно сказала мужу: — Сколько я тебе, Филипп, долбила! Проку от тебя…

Это верно, Агаша, — дуя в ложку с постной лапшой, подтвердил Филипп Петрович, — чего-то никак городьба у меня не выходит.

Да что у тебя теперь, Филипп, выходит? Обедай, Саввушка, и с богом. Надо — так Филипп подсобит. Подсобить-то ты можешь, Филипп?

А чего же не могу? Могу, Агаша.

Савва посмотрел па Веру, положил ложку на кромку тарелки.

А если послезавтра, Агафья Степановна?

Послезавтра воскресенье, Саввушка.

Ну так что же?

Грешно.

Да я не боюсь. Возьму грех на свою душу.

Зато я не возьму, Саввушка. Почему ты не хочешь сегодня?

А в понедельник?

Агафья Степановна промолчала. Но по лицу ее Савва понял: очень она недовольна, что парень торгуется. Савва опустил глаза. Вера тоже сидела какая-то растерянная. Филипп Петрович, приподняв ладонью бороду, собирал с нее лапшу языком.

А завтра уже первое мая, — как бы про себя сказал Савва и покосился на Веру. Та шевельнула губами, хотела что-то возразить матери, но Савва ее перебил: — Ладно, сегодня сделаю, Агафья Степановна.

Саввушка, так как же… — начала Вера.

Успеем. Ладно, Веруся. Все! — И ударил решительно ладонью. — Кончено! А ты мне помогать сейчас будешь.

Помочь-то и я могу, черт его бей, — проговорил Филипп Петрович. — Посплю часок, а потом к вам подойду.

— А я всех вас за это в ужин пирожками накормлю. Агафья Степановна поняла, что разрушила какие-то

планы у дочери и у Саввы, и хотела им сделать приятное. Оба они очень любили пирожки. И хотя кусок мяса, купленный за дорогую цену, припасен был Агафьей Степановной к воскресенью, она решила его израсходовать теперь.

Пошли, Веруська.

Веселый перестук заполнил дальний конец двора. Савва тесал новые поперечные перекладины, Вера орудовала клещами и гвоздодером. Доски у нее под руками трещали, ржавые гвозди скрипели, старый забор рушился, как карточный домик.

Агафья Степановна, спрятав руки под фартук, поглядывала с крыльца, как быстро у «молодых» — она про себя только так их и называла, — как быстро у них движется дело. И все время хохочут, хохочут, озорничают.

Эх, и счастье же тебе, мать, далося. Такое счастье, — шептала Агафья Степановна, возвращаясь в кухню рубить мясо, месить тесто. Чего доброго, у молодых забор поспеет прежде, чем у нее ужин!

Она затопила плиту, нагрела сковороду, в шипящее говяжье сало опустила первые пирожки. Потянуло вкусным запахом жареного. Филипп Петрович за переборкой повернулся на постели, смачно пожевал губами. Ишь, сонный, и то небось учуял.

Филипп! — крикнула ему из кухни Агафья Степановна. — Хватит тебе дрыхнуть-то. Вставай да ребятам подсоби хотя маленько.