Чтение онлайн

Но судьба, похоже, меня просто ненавидит.

На скуле дергается желвак. Я изо всех сил подавляю желание обложить ее всеми матами, какие только существуют. Замечаю, как по ее лицу скользит нескрываемое раздражение: гнев, затаившийся в морщинках у глаз, нахмуренные брови, поджатые губы.

Да уж, она меня тоже прекрасно помнит.

— Слушаю, — почти выплевываю я.

Ладно, возможно, у нее лучше получается держать себя в руках.

Но гнев ничем не оправдан. Она – мерзкая старуха, которая ненавидит детей и явно ошиблась с профессией. Я же, напротив, пытаюсь обуздать

ярость из-за того, что она так и не удосужилась меня защитить.

— Вы слышали?

Сделав судорожный вдох, чтобы тут же выдохнуть затхлый, спертый воздух кабинета, я произношу:

— Не могли бы вы повторить, — я до боли сжимаю кулаки на коленях и выдавливаю: — Пожалуйста.

Она приподнимает бровь.

— Я смотрю, вы наконец-то выучили хорошие манеры.

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

— И на это ушло всего лишь... сколько там? Больше семидесяти порок?

Ее карие глазки-бусинки сужаются.

— В приюте не применяют подобных варварских методов воспитания.

— Моя спина готова с вами поспорить.

Она закатывает глаза.

— Все такой же дерзкий мальчишка...

— Мужчина. И вам лучше запомнить, заведующая, что я больше не тот перепуганный мальчик. Так что переходите к делу. Зачем вызвали? Я хочу поскорее уйти, пока не появилось желание позвонить куда следует.

Стоило сделать это еще много лет назад. В ту самую секунду, когда покинул дом.

Но, вопреки громким угрозам, тогда победил страх. Страх и стыд.

А еще осознание того, что приют закроют, а детей распихают по другим учреждениям. Я слышал истории и пострашнее. Я бы просто не вынес, если бы из-за моих действий невинные дети оказались в еще большем аду.

Но это не значит, что я сидел сложа руки.

Хотя, полагаю, дети предпочли бы, чтобы их спасли от тирании, а не получали анонимные пожертвования, благодаря которым всегда была еда и одежда.

Она берет со стола какие-то бумаги. Очки в красной оправе сползают на самый кончик носа, когда заведующая тягуче произносит:

— Две недели назад к нам поступил ребенок. Девочка по имени Эмми Каллаган, — она опускает листок и смотрит на меня поверх очков. — Вам знакомо это имя?

Я судорожно роюсь в памяти, перебирая варианты, но в голове пусто.

— Нет. А должно?

— Ну, учитывая, что она ваша дочь, было бы кстати.

Взрыв бомбы шокировал бы куда меньше. От этих слов меня словно прошибает током.

Время замирает. В кабинете становится зябко и тихо, и единственный звук – это пульсация крови в ушах. Кажется, я перестал дышать.

— М-моя дочь? — заикаюсь я. — У меня нет детей.

— О которых вы знали.

Сердце пропускает удар.

Нет.

Я всегда осторожен. Чертовски осторожен.

— Вы, должно быть, ошиблись. Я бы знал...

Она двигает по столу листок бумаги, обрывая меня на полуслове.

— Не ошиблась. В базе все еще хранится ваша ДНК с тех времен, как жили здесь. Как вы знаете, мы проверяем данные всех поступающих детей в надежде найти живых родственников. Представьте удивление, когда система забила тревогу, указав вас как отца.

Лишь наклонившись, чтобы взять документ, я замечаю, как сильно

трясутся руки. Взгляд мечется по строчкам, но я успеваю прочесть только первый абзац. Буквы начинают расплываться, комната идет кругом. Листок выпадает из ослабевших пальцев.

Судя по мстительному блеску в глазах заведующей, она наслаждается моментом. Упивается каждой секундой моего шока.

Если бы мог соображать ясно, то попросил бы оставить меня на пару минут одного, чтобы переварить новость. Но я не могу, потому что... Господи Иисусе. Дочь. У меня естьребенок .

Как я мог не знать? Почему ее мать ничего не сказала?

И самый главный вопрос – какого хрена она здесь делает?

Эта мысль обрушивается на меня бетонной плитой.

Я резко поднимаю голову. Оскалив зубы, подаюсь вперед и с силой опираюсь ладонями о стол, вторгаясь в личное пространство старухи.

— Клянусь всем святым: если тронули хоть один волосок на голове этого ребенка, я сотру вас в порошок.

Ей хватает ума побледнеть и вжаться в кресло.

— Как уже сказала...

— Хватит нести херню, — цежу я сквозь зубы. — Вы ее били?

Она качает головой.

— Нет.

Я подавляю в себе жгучее желание перемахнуть через стол и придушить тварь, избивавшую меня до кровавых синяков так часто, что сбился со счету. Я напоминаю себе, что не хочу уподобляться ей, и физически заставляю себя опуститься обратно на стул. Медленно втягиваю воздух через нос.

— Вы сказали, она здесь две недели. Почему со мной не связались сразу?

— Результаты ДНК пришли только вчера.

В голове миллион вопросов, и каждый из них рвется наружу. В итоге побеждает один.

— Как она сюда попала?

Дьяволица потирает заднюю часть шеи, и от этого жеста я внутренне сжимаюсь, готовясь к худшему.

— Что случилось с ее матерью? — чеканю я.

Она откашливается.

— Наташу Каллаган нашли мертвой в постели. Передозировка.

Брови ползут на лоб от изумления.

Передозировка .

В жизни было немало женщин, но я бы никогда в здравом уме не связался с наркоманкой.

— Самоубийство?

— Героин.

Из легких словно выкачивают весь кислород, и я бессильно откидываюсь на спинку стула. Удивительно, но заведующая больше не злорадствует.

Мой язык действует сам по себе.

— Вы сказали, ее зовут Эмми?

Она коротко кивает.

Эмми .

Мою дочь зовут Эмми.

Она была там, с матерью?

Имела ли доступ к героину?

Как долго ее мать сидела на игле?

В каких условиях росла Эмми?

С трудом сглотнув, я приказываю себе собраться.Выуди из мымры всю нужную информацию.А сломаться и дать волю эмоциям сможешь потом, когда останешься один. Уж точно не стоит раскисать на глазах у этой садистки.

— Сколько лет Эмми?

Я совершенно не помню женщину по имени Наташа. Но, признаться, никогда и не старался запоминать имена тех, с кем спал. Чем больше между нами эмоциональная дистанция, тем лучше. Какой смысл запоминать имя, если правило «только на одну ночь» никто не отменял? Но я ведь не вел себя так, будто нельзя рассказать о беременности... верно?