Привал странников
Шрифт:
— А ты давай в адвокатуру! — темпераментно предложил Казарян. — Дело по нынешним временам весьма и весьма перспективное. Могу содействовать. Руководство коллегии — все мои кореши по юридическому.
— Есть над чем подумать, — Махов улыбнулся. А Смирнов все в одну дуду:
— От Сырцова пока ничего?
— Пока ничего. Вы домой езжайте, Александр Иванович. Отдохните, вам, я так понимаю, тоже было отпущено. Если что — я звоню.
— Все-то ты сечешь, сыщик! — с одобрением заметил Казарян.
У "восьмерки" маялся Алик.
— Ну что там? — азартно полюбопытствовал он.
— Там — ничего хорошего, — Казарян
— Куда? — обиженно спросил Алик.
— К тебе! — заорал Казарян. — Садись, кому говорю!!!
— Нервные все очень, — ворчал Алик. — Что там Ларионов, можете сказать?
Они выехали к Пушкинской площади. У светофора остановились, и тогда Казарян удостоил его ответом:
— Скот твой Ларионов.
— Ну, допустим, он не мой, а ваш…
— Санька! — Казаряна вдруг осенило. — Не мог он так, ни с того ни с сего! Может, откуда-нибудь надавили?
— Все может быть, — вяло согласился Смирнов. И тут Казаряна осенило еще раз:
— Алик, а твоего однокашника Грекова Владлена за бока взять можно?
— Владлена Грекова можно взять за бока, — подчеркнуто официально ответил Алик. — Только вот на какой предмет? Вы же не изволили мне ничего объяснить.
— Приедем к тебе — объясним, — пообещал Казарян.
Приехали и объяснили. Алик взялся за телефон. Помощник Грекова сказал ему, что Владлен Андреевич проводит ответственное совещание, и, как только он хоть ненамного освободится, то он — помощник — доложит ему.
— А как скоро это может произойти?
— Не ранее чем через час, — не порадовал Алика помощник. — Как только это произойдет, я немедленно вам позвоню. Продиктуйте, пожалуйста, ваш телефон. — Алик продиктовал и повесил трубку.
— Он кто теперь? — спросил Смирнов.
— Большой бугор. Куратор нашей бывшей конторы, — ответил за Алика Казарян.
— Начальники растут, как грибы, — непонятно, радуясь или огорчаясь, отметил Смирнов.
— Ни дня оперативной работы, и гляди-ка ты — знаток сыскного дела номер один! — прямо-таки задыхаясь от восторга, воскликнул Казарян.
— Да ладно, ребята, — попытался утихомирить их Алик. — Сами же на прием к нему напрашиваемся и сами загодя обсираем.
— А мы что? А мы ничего, — ернически обнародовал их общую со Смирновым лояльность Казарян.
— Хуже нет — ждать да догонять, — зевнув, заметил Алик. — И не выспался.
— Хуже — убегать, когда догоняют, — поправил его Смирнов и решил за всех: — Будем ждать.
— Вот так сидеть и ждать? — Алик вопросом хотел уточнить их будущее времяпрепровождение.
— Вот так и сидеть и ждать, — отрезал Смирнов.
— Алик, а почему мы беспрекословно подчиняемся ему? — вдруг прозрев, изумился Казарян. — Кто он такой, по сути? Отставной старый хрен с весьма сомнительным высшим образованием! А мы, интеллигенты, интеллектуальная элита, к мнению которой с почтением прислушивается всесоюзная общественность, покорно, не рассуждая, исполняем его капризы.
— Комплекс поколения, — четко ответил Алик. — Мы исторически обречены смотреть на них снизу вверх.
— Это почему же? — всерьез заинтересовался Смирнов. — И кто это — вы?
— Мы — поколение с четко определенными границами, — Алик основательно усаживался на своего любимого конька. — Границы эти определила война. Мы это те, кто не воевал, но хорошо помнит войну. Мы — люди рождения с двадцать восьмого
года по тридцать седьмой. Мы твердо знаем, что воевавшие, такие, как ты, Санька, спасли нас. И сознаем это не разумом, не логическими построениями, а звериным ощущением тех лет. Эмоциональной памятью о пустом желудке, привычке опасности бомбардировок, о желтом язычке коптилки, о сыпном тифе на вокзалах, о вокзалах, набитых бабами с детьми, неизвестно куда едущими и когда уезжающими. Я помню, Саня, время вашего возвращения. Именно тогда вошла в нас вина за то, что вернулись немногие из вас. Разница между нами и вами от двух до десяти лет, но эта граница решила все. Вы — мужчины, солдаты, мы — пацаны. На всю жизнь робость перед вами и вина. И это — беда наша. Мы навсегда остались мальчишками, боявшимися, не из-за трусости, нет, из-за беспредельного благоговения перед вами, сделать самостоятельный решающий шаг, определяющий историческую значимость того или иного поколения. И не сделавшие этого шага. Поэтому мы, по серьезному счету, взрослые, созревшие для реальных действий люди, никаких действий не совершили, проигрывая по очереди год пятьдесят третий, год пятьдесят шестой…— Выходит, мы во всем виноваты, — иронизируя, пробубнил Смирнов.
— Не во всем, но виноваты. Скорее даже не вы, а война. Она приучила вас к мысли, что приказ командира — закон для подчиненного. И вы все эти годы ждали приказа. А мы глядели на вас и ждали, что сделаете вы.
— Ты знаешь, Алька, почему самая любимая моя картина — "Зеркало" Тарковского? — перебил его Казарян. — Вот из-за этого чувства неизбывной вины. Вины за все: за прошлое, за настоящее, за будущее всех людей. Вина и боль за то, что нам не дано ничего исправить в этой жизни. Ни ему, ни тебе, ни мне.
— Пытаемся, Рома, пытаемся. Вы заметили, как авангард, яростно бьющийся сегодня за перемены — люди нашего поколения. Мы еще пытаемся сделать тот не сделанный тридцать лет тому назад шаг.
— Что же ты на днях орал, что вы выдохлись, что на пенсию пора? торжествующе уличил Алика Смирнов. — Тогда врал или сейчас врешь?
— Не врал тогда, не вру и сейчас. Конечно, поздно начинать второй раз, в одну и ту же реку не войдешь дважды. Но кому-то надо начинать! Вы одряхлели, как воспитано следующее поколение и кем, мы знаем.
— Вами, вами воспитанное! — уличил уязвленный замечанием о дряхлости Смирнов.
— И нами тоже, — согласился Алик. — Еще одна наша вина…
Зазвонил телефон. Алик снял трубку:
— Тебя, Саня. Махов.
Смирнов взял трубку, долго слушал. Потом сказал озабоченно:
— Да, хреновато у нас с вами получается. Опаздываем. Пусть дома спросит, по приятелям пройдется. — Опять стал слушать. — Ну, тогда пусть по официальным каналам.
Положил трубку, растер ладонями лицо.
— Что там, Саня? — спросил Казарян.
— Водила, который, вероятнее всего, залил из бетоновоза подвал в "Привале", пропал. В журнале диспетчера значится, что он из-за испорченного мотора в ночь с двадцать первого на двадцать второе вынужден был слить бетон на свалке. С ним бы задушевно про эту свалку поговорить, а он пропал.
— Думаешь, они? — осторожно поинтересовался Казарян.
— А кто же еще! — раздраженно ответил Смирнов.
— Тогда вряд ли найдут.
— Вот именно! — Смирнов встал и вышел на балкон. "Привалом" еще раз полюбовался. Опять зазвонил телефон.