Чтение онлайн

Сирена, запрятанная невесть где, испустила дух на низкой ноте, фонарь притух, незваный гость почувствовал, что тело его наливается тяжестью и голову туманит сон.

Во сне то происходило или не во сне, Гриша после не мог ответить на этот вопрос с - полной уверенностью, у него сложилось убеждение, что был он на некоторое время заключен в некий сосуд с прозрачными стенками: видел все, осознавал все, но двинуться с места не имел возможности, он не однажды пытался встать, но обязательно упирался затылком во что-то мягкое, напоминающее резину, и с маху садился. Какие же события протекали за тот неопределенный отрезок времени, когда сладкая дрема сменялась явью? Позже выяснилось: бухгалтер колхоза "Промысловик" отсутствовал среди живых ровно трое суток (пришлось задним числом оформлять отпуск без содержания и написать в заявлении: "возникла необходимость срочно посетить больную бабушку, проживающую в городе Абакане"). Трое суток Гришу искали колхозники, поднятые по тревоге, в таежных чащобах, и Никита Лямкин

пустил слух, будто Суходолова засекли на вокзале областного центра в состоянии сильного опьянения и будто бы колхозный главбух просаживал с темными людьми деньги из артельной кассы. Это все позже прояснилось, а пока же Суходолов был закупорен в сосуде, голодный, конечно, и наблюдал разные события. Он видел, например, как из ниши, над которой загорелся фонарь, бесшумно выкатил горбатый саркофаг, наполненный желтой куделью. Кудель ворочалась, винтилась, будто дым над трубой, и редела, затем расслоилась и стала напоминать срез льда на речке: каждый слой имел свою толщину и свой оттенок. Потом саркофаг укатил за белую дверь, зато появилось существо величиной, пожалуй, этак с годовалого телка и очень похожее на лягушку, черную и пупырчатую, она передвигалась вроде бы на колесах, прикрепленных где-то у нее под пузом. Гриша следил за передвижениями существа с любопытством и без боязни до тех пор, пока оно не подкатило вплотную. Тотчас же откуда-то появились два щупальца с присосками на концах, напоминающие свиные пятачки (они имели по две дырки и шевелились, будто принюхивались), щупальца вонзились рывком прямо в лицо Суходолову, он ощутил, что присоски мокрые и холодные. Хотелось закричать истошно, но в горле завяз ком, удалось выдавить из себя лишь хрипоток, и сознание помутилось. Успелось подумать: "Анализы берет, паразит!"

Вот еще картина в момент прозрения.

В подземелье сделалось намного светлей, чем было раньше, рядом и в отдалении, едва касаясь плит, настеленных сплошь, прыгали мохнатые шары чуть больше футбольного мяча, они плавно вздымались и с треском испускали искры. Шары, кажется, были не совсем одинаковые по размерам, в основном ярко-желтые, попадались и рубиновые, еще реже попадались зеленые. Шары рассыпались, подобно ртути, слипались "в массу, пропадали из видимости, падали медленным дождем... Пляска эта являла собой волшебное зрелище, и Суходолов, когда явление прекратилось, обнаружил, что неопределенно долгое время пребывает с широко открытым ртом. "Распахнулся, как сельский дурачок!" - огорчился бухгалтер и заснул опять, сознавая с безысходностью и унынием, что по-прежнему голоден и что никто не собирается здесь его кормить.

"Ну, вот и все!" - Григорий Суходолов облегченно вздохнул и почесал затылок.
– Кончилась моя каторга!"

В лицо набегал ветерок с таежными ароматами. Пахло прелым листом, хвоей, теплой глиной. "Наверху хорошая погода, - рассеянно подумал пленник.
– Пихта сильный аромат дает". Знакомо всхлипывала вода, закачиваемая сквозь круглое отверстие в куполе пещеры, шуршал песок, стекающий откуда-то из черной высоты. "Почему же я решил, что они меня отпускают? Да, ветер! Раньше ведь я сидел вроде бы под колпаком". Для начала Гриша обстоятельно оделся, натянул сапоги (одежка - была абсолютно сухая, но мятая) и пошел искать живую душу. ^Сперва пусть пожрать дадут, голодно ить, спасу нет!"

Гриша сразу заметил, что крайняя дверь, в которую он стучал недавно (вчера, позавчера?) открыта и там, в помещении кто-то сидит. Впервые у Григория болезненно колыхнулось сердце. Чувства, переживаемые Суходоловым, вряд ли есть возможность передать словами. Поставьте себя на место нашего героя, и вы поймете, как эти сложно. Мы тоскуем до пришельцам, мы ждем их с надеждой, и вместе с тем при мысли о возможности такой встречи нас одолевает ни с чем не сравнимая печаль: наука говорила и теперь говорит, что шансов на такое свидание у нас ничтожно мало. Может быть, и когда-нибудь... Космос вечен, а жизнь человеческая - лишь мгновение, никак не отраженное на холодном лике Вечности. И цивилизация наша - тоже мгновение, а Земля, прекрасная Земля, наша, лишь песчинка в космическом океане. Мы дерзки в мыслях, но дано нам, увы, немного. Здесь и лежит неумолимая сущность бытия. Может быть, и когда-нибудь. Ждать, надеяться, работать, искать. Где-то, наверное, все-таки записано высшее предначертание человечества? Где и каким способом оно записано? Будем предполагать, что высшее предначертание наше состоит в том, чтобы выйти в космос и соединиться с братьями по разуму для свершения таких дел, о которых пока и предполагать невозможно. Кто знает, кто знает...

Такой точки зрения придерживался бухгалтер Гриша Суходолов, страстный любитель фантастической литературы, выдумщик и мечтатель. Это при его-то скучнейшей профессии? Возможно ли сочетать в себе столь противоположные качества? Оказывается, возможно. Во всяком случае, Гриша Суходолов их сочетал.

Сидор Иванович Ненашев появился в своем кабинете около одиннадцати часов утра и поманил пальцем за собой секретаршу Галю, веснушчатую и застенчивую. Секретарша Галя поняла: надвигаются важные события, потому что в новом костюме и модных туфлях она видела своего начальника единственный раз, когда он приехал на общее колхозное собрание выбираться в председатели, его сопровождали тогда секретарь райкома партии и еще кто-то из области. Гляделся начальник хорошо: был он приземист, широк в плечах, голова его, кипенно-седая, четко выделялась в темноватом углу за столом, большие и бархатисто-черные глаза смотрели ласково и рассеянно. "Почему, - не впервые подумала Галя, - мужику достались такие очи, вот мне бы их, я бы всех женихов в округе с ума свела!".

–

Сегодня гостя жду, - сказал Сидор Иванович с хрипотцой.
– Ты сообрази.

– По какой категории?

– Категория первая, девочка!

По заведенному порядку колхозные гости были разделены на три категории. В первую входили личные друзья Ненашева и очень важные чиновники, тоже знакомые. По первой категории полагался коньяк в кабинет и яблоки (по возможности - лимоны); домашний обед и баня в затишке на берегу ручья. Вторая категория имела обед в столовой на три блюда, плюс, само собой, водка и лишь в исключительных случаях - баня, иногда с пивом. Присутствие Ненашева было не обязательным, потому что по второй категории потчевали мастеровых людей со стороны - обычно монтажников и электриков, которые занимались установкой особо сложного оборудования - станков в мехмастерской или доильных агрегатов новейшей конструкции. В специалистах высокой руки колхоз нуждался и будет нуждаться, поэтому любое дело венчало вот такое праздничное застолье.

Для разбитных и наглых шабашников у Ненашева не было теплых слов, секретарша Галя выносила старшему в сумке или бумажном пакете поллитровки (их количество оговаривалось заранее) и наказывала от лица председателя, чтобы выпивать и закусывать граждане шабашники убирались куда-нибудь подальше и не мозолили глаза трудовому населению и детям, которым совсем ни к чему слушать всякие там непотребные слова и выражения.

Такой вот был порядок, выработанный и отточенный практикой колхоза "Промысловик" в тонкой области представительства и внешних связей. Стоит отметить, что расходы на это самое представительство и внешние связи нес лично Сидор Иванович и выкладывал из собственного кармана немалые суммы, чем смущал и озадачивал членов правления. Когда же Ненашева убеждали, что пора выделить из колхозных оборотов специальный фонд для трат деликатного свойства, поскольку выкладывать рубли из личных сбережений, во-первых, накладно, во-вторых, и несправедливо, председатель отвечал: "Зато совесть моя спокойна, и давайте об этом больше не будем рассуждать".

Давайте и мы не станем об этом больше рассуждать. Итак, . Сидор Иванович приказал секретарше Гале:

– Категория - первая!

– А баню топить когда?

– Насчет бани отдельно скажем. Действуй. Галя начала действовать, Сидор же Иванович углубился в нелегкие и непростые размышления о том, как общаются с пришельцами? Вежливо и предупредительно с ними общаются. А еще? В нашей фантастике, советской, пришельцы добрые и мудрые, а в переводной и зарубежной - всякие, в основном же - коварные, и прилетают они к нам с конечной целью оккупировать Землю, подмять под себя или вовсе уничтожить людской род. Зарубежная фантастика (Ненашев кое-что читал) предписывает держать с инопланетянами ухо востро. "Лезет в башку какая-то чертовщина!
– думал с досадой председатель.
– Если бы захотели нас подмять, они бы не дрыхли под горой, понимаешь, шевелились бы!" Ненашев решил, что действовать придется по обстоятельствам, а пока подался на крыльцо развеяться.

Солнце поднялось в тот день умытое, ядреное и круглое. Горы были точно облиты фиолетовыми чернилами, над круглыми их вершинами завивался туман, воздух был напоен теплой сыростью, в тени крыльца ходила пестрая курица, она поднимала ноги попеременке и замороченно останавливалась: улицу пересекала сугорбая старуха, она держала у живота цинковый таз с прополосканным бельем, в луже поодаль лежала свинья, лежала на боку, распластанная, с закрытыми глазами и с выражением блаженства высшего порядка, нам недоступного. Крыши домов, загороженные тополями в молодой ярой зелени, просыхали пятнами, отдавал серебром штакетник, кое-где еще блестела роса, над тайгой зыбко и коротко вспыхнула радуга. Ненашев потоптался на крыльце, оглядел из-под руки окрестности и неожиданно для себя засмеялся, он теперь окончательно пришел к мысли, что никаких пришельцев нет и не будет во веки и что пора заняться серьезными делами.

– Снисхождения вам не будет!
– отрезал председатель.
– Никакого, чтоб вы знали.

– Не по-соседски так-то, Сидор Иванович!

– Мне с вами детей не крестить.

– Не плюй в колодец, и так далее...

– Знаю я эти байки, все простить могу, а жестокости - никогда! Лошадь, она, Витя, намного лучше тебя, ты над этим никогда не задумывался?

Витя Ковшов, буровой мастер из геологической партии, попробовал задуматься и наморщил даже лоб, но лицо его, большое и румяное, лицо здоровяка, осталось улыбчивым и глуповатым. Витя сидел сбоку председательского стола в позе вольной, он не снял даже кепку, белую, пушистую и замазанную глиной. Витя носил все дорогое: джинсы - американские чуть ли не за триста целковых, стеганую курточку финскую, ботинки на высоченной рифленой подошве - немецкие. Редкие эти вещи на нем с быстротой необыкновенной приобретали вид самый затрапезный: джинсы были в масляных пятнах, курточка порвана на груди и не застегивалась, ботинки не мылись и не чистились с того самого дня, когда обрели хозяина, свитер-водолазка тоже был захватан и в дырах. Когда старшие товарищи говорили бравому мастеру про то, что на работу можно ходить в чем-нибудь и попроще, что одежду надобно беречь, он махал рукой:

– Тряпки - не самое главное.

Хотя самого главного у Вити не было, кажется, вообще, он частенько работал под дурачка, был нагловат, размашист и глуповат, но и непрост.

– Ты головной убор сними, Витя. Этому в первом классе учат: зашел в дом - сними шапку.

Витя, посопевши, стянул кепку, шевелюру кое-как пригнул пятерней.

Сидор Иванович видел, что в кабинет зашел. Гриша Суходолов и сел на стул у двери.

– Слово мое твердое, Виктор. Я не отступлю. Акт составлен, и дело будет передано, как положено, в народный суд. У меня все. Ступай себе с богом, видишь, люди у меня.