Пришельцы
Шрифт:
– Я здесь посижу.
– Мы тебя отсюда и не услышим как следует.
– Услышите.
– Ну хорошо. Нелишне было бы и посмотреть на тебя. Как здоровье-то? Наш климат не всякому в масть.
– Резко континентальный климат, - пояснил с готовностью Гриша Суходолов.
– Перепады давления у нас большие, да влажность еще. Перепады температур тоже имеются
– У меня тесть мучается, - сказал Ольшанский совсем ни к месту.
– Врачи велят ему в степную зону перебраться. Председатель сказал шепотом, клоня голову к плечу:
– Не в форме он сегодня. Вы ешьте.
– Ваш тесть, - раздельно произнес неизвестный, - алкогольными напитками злоупотребляет, климат тут ни при чем.
Гриша Суходолов после этих слов засмеялся и для пущей убедительности
– Я бы на вашем месте избегал такой категоричности: мой тесть довольно культурен и интеллигентен, если хотите знать.
– Под одеялом, поди, хлещет, - Гриша махнул рукой в сторону следователя - ты безнадежен!
– и опять засмеялся дробным злым смехом.
Наступило молчание, оно нервировало и томило. Следователь Ольшанский жевал спичку, не решаясь почему-то закурить. Ненашев смотрел в темный дверной проем горницы и хмурился, лишь бухгалтер размеренно, как машина, жевал холодные пельмени.
– Иваныч! Кто это тебе рубаху испортил так? Хорошая была рубаха.
Ненашев осмотрел себя, прижимая подбородок к груди, хотел было удивиться новому обстоятельству, но не успел: пришелец Федя задал вопрос, ради которого, наверно, и явился:
– Что есть бог?
Следователь Ольшанский вздрогнул и уронил вилку на пол, но сориентировался, как давеча, раньше всех:
– Если бога нет, то его надо было выдумать.
– Фраза была школьная, она лежала в памяти где-то совсем близко и возникла по надобности вроде бы сама собой. На первый случай здесь и кончались познания Ольшанского в этой области. Он добавил следующее: - Религия - опиум для народа.
Сидору Ивановичу Ненашеву не понравилось, что пришелец вновь забирает инициативу, а свои действия оставляет опять, так сказать, вне контроля общественности. По идее-то, он должен сперва ответить на ряд вопросов, имеющих особую остроту и актуальность. Зачем он, например, завалил склад Клавки Царевой дефицитом? Ему что, его, понимаешь, никто не видит и никто не слышит, а у магазина до сих пор, даже ночью, лютует толпа. Людям неважно, как попали товары на склад, им отдай товары и - никаких гвоздей. Полковник из области губы в кровь покусал, соображая, каким способом усыпить бдительность потребителя и вывезти с неба упавшее добро на экспертизу. Эта его задача, пожалуй что и неразрешима. Так надобно полагать. Зачем, опять же, сперва был поднят за облака, а потом возвращен в голом виде на землю геолог Витька Ковшов. Витька-то, рассказывают, малость стронулся умом - вчера, что ли, аванс целиком на сберкнижку положил: буду, сказал копить деньги на возведение памятника Лошади, потому как Лошадь того заслуживает - она для цивилизации сделала никак не меньше, чем вся современная промышленность, вместе взятая. Лошадь к тому же добрей человека. Витькин жест получил в народе некоторый резонанс, и идея насчет памятника многим пришлась по душе. Бывший председатель сельского Совета Иван Васильевич Протасов ратовал за создание комитета по сбору средств на это благородное дело, а в качестве натуры предлагал использовать своего жеребца по кличке Маршал, который при новом седле будет глядеться весьма товаристо и браво.
– Ты бы шел к нам Федор Федорович, - предложил Ненашев теплым голосом, - садись рядком, поговорим ладком, а?
– Что есть бог?
– У него, видать, какие-то неполадки в системе, - объяснил опять присутствующим Гриша Суходолов.
– Он встать не может. Я так мозгую: он новый способ материализации в заданной точке пространства осваивает. Я про это читал в одной английской книжке.
– Коньячку не пригубишь, Федор Федорович?
– вежливо спросил Ненашев.
– Есть у меня коньячок, пять звездочек, понимаешь?
В горнице послышалось шевеление, раздались шаги, тяжелые, заскрипели половицы. Было такое впечатление, что по квартире передвигается слон или, скажем, монумент, какие стоят в городских парках. Эта поступь особо насторожила следователя Ольшанского, и он прекратил всякое движение, глаза его, широко раскрытые, обильно
слезились.Федор Федорович, высокий и тонкий, в курточке серебряного цвета, с черной камилавкой на голове, передвигался, не сгибая ног, он сел, устало надломившись, на предложенный стул возле окна и принял из рук председателя рюмочку в форме бочки, выпил не торопясь, со смаком даже, очки его отразили на стены черно-фиолетовый блик. Федор Федорович устало вытянул ноги в странных ботинках с толстенными подошвами и погладил бледной рукой живот, сказал коротко:
– Гре-ет!
– Коньяк, он греет!
– весело отозвался Ненашев.
– И бодрит еще. Вот ты спрашиваешь: что есть бог? Мне нравится, что ты в корень глядишь. А у вас не было бога, вы разве не верили?
– Не знаю.
– Верили. Наверняка верили! А наше общество по линии бога на данном историческом этапе сильно шатается. У вас, наверно, нет общества в нашем понимании этого слова. Всякий у вас обладает возможностью иметь все. Значит, наука достигла больших вершин. Значит, блага берутся просто и без усилий. Это интересно: отпала нужда в государстве, как форме единения. Так я мыслю, Федор Федорович?
– Председатель налил коньяку по малой себе и пришельцу.
– Ты следишь за ходом моих рассуждений?
– Слежу. Но я мало что знаю, это вам может показаться ложью, но это так.
Следователь Ольшанский еще не растормозился, пребывал еще в свежезамороженном состоянии.
– Вот ты интересуешься, что есть бог? Попробую растолковать суть в том виде, как я ее понимаю. Не обессудь, теоретик я слабый и образование мое негуманитарное, но с богом у меня старые счеты. Итак, приступаю,
Слово о боге, сказанное председателем колхоза "Промысловик" специально для пришельца.
Против бога я восстал будучи сопляком, и восстал неосознанно. В нашей избе бог присутствовал в переднем углу, как ему и полагается присутствовать. Иконка была небольшая и смутная, а под иконкой, значит, горела лампадка. Я против бога-то сперва, если честно, ничего не имел, мне не нравился запах лампадки - он был гнилой и горький. Я задувал огонь систематически, бабушка моя Аксинья его зажигала, а поскольку спички (серянки по-старому) считались предметом обихода недешевым, мне перепадали тумаки: бабушка моя Аксинья была по натуре невоздержанная и дралась голиком, полотенцем, ухватом, поленом, мокрой тряпкой, словом, тем" что подвертывалось под руку. Синяков я сносил несчетно, а лампадку все одно задувал, - у меня от религиозного дыма болела голова. Учинив надо мной расправу, старуха с маху падала перед иконой на колени, крестилась щепотью, торопясь по домашности, и говорила:
– Прости ты его, лиходея, Христос наш сладчайший! Винилась она перед богом без трепета, формально, можно подчеркнуть. Бог у нас, конечно, присутствовал каждодневно, днем и ночью, но не правил, на него, по современным понятиям, была мода: у других-то он есть, значит, и у нас должен быть, иначе ведь осудят. Ну, это все между прочим. Ты, Федор. Федорович, вижу, собираешься вопрос задать? Вопросы лотом, в письменном, так сказать, жиде, ты на ус наматывай, а я порассуждаю, пока мысль торопится. Да. Как же бог на Земле нашей постоянную прописку получил?
– Насчет прописки ты это зря, Иваныч, не поймет он, - встрял в разговор главбух Суходолов.
– Засоряешь ты речь свою, а ему - думать.
– Ладно, поймет, если захочет. Итак, как же бог утвердился? Я себе этот исторический момент представляю так. Ночь темная и тревожная. У костра наши бесштанные предки мясо впросырь жуют (пельмень как таковой был изобретен много позже), и тут, представляете, молния кровавого цвета, да через все небо, понимаешь, да гром потом оглашенный. Беда! Самый старый и самый, значит, уважаемый в небо рукой тычет и молвит что-то вроде такого: "Зачем второго мамонта убили, разве одного мало? ОН ТАМ сердится." "Что же нам свершить, отец!?
– шепчет народ.
– Как ЕГО ублажить, как ЕГО добрым сделать?" "Мяса ему дайте, все одно протухнет; при тугом брюхе про врагов забывают". "Ты велик, отец, ты мудр - дадим ему мяса, пусть ест!"