Пой, Изабель!
Шрифт:
– У Изабель очень серьезные проблемы, и я боюсь за нее.
– Всегда очень сложно решать чужие проблемы.
– Знаю… знаю… Но я очень люблю Изабель и боюсь, как бы она не натворила глупостей…
– Каких глупостей?
– Которые нельзя повторить дважды. Она должна принять очень важное решение, и я думаю, она его уже приняла.
Ничего не ответив, я углубился в пейзаж, встреча с которым доставляла мне большое удовольствие. Мне даже казалось, что ветерок из открытого окна машины начинал омолаживать мое лицо. А на перевале Республики я испытал что-то вроде головокружения, которое усилилось на длинном спуске к Сент-Этьену.
Прервав молчание, моя спутница начала говорить. Казалось, будто
– Мы с мужем живем на очень красивой вилле возле Рон-Пуэн. Муж несколько старше и балует меня, как ребенка. Знаете, в последний раз на день рождения он подарил мне машину с откидным верхом. Какое безумие! У нас уже есть две машины. Правда, муж занимает очень хорошее положение. Его считают одним из самых богатых людей в Сент-Этьене.
Она повернулась ко мне, и ее лицо было лицом человека, видящего галлюцинации:
– Разве деньги приносят счастье? Изабель, кажется, так не думает…
– А вы?
– Я? У меня нет своего мнения… у меня никогда нет своего мнения…
Мы проехали Планфуа.
– Заходите к нам, месье. Мне бы очень хотелось, чтобы муж смог поблагодарить вас за помощь.
– С удовольствием, мадам.
Она, очевидно, забыла, что не назвала своего имени и не дала адреса. Когда мы въехали в Сент-Этьен, незнакомка попросила остановиться на площади Бельвю. Я притворился удивленным:
– Может быть, довезти вас до дома?
– Нет, нет, лучше я выйду здесь. У меня назначена одна встреча, которую я не могу и не имею права пропустить. От нее зависит очень многое…
Я не удержался, чтобы не съязвить:
– А вы не боитесь, мадам, что ваш муж станет беспокоиться?
– Муж? Я ему сейчас же позвоню.
– Да? Но ведь вы говорили, что у вас нет телефона? До свидания, мадам!
Я остановил машину, открыл ей дверцу, попрощался и снова сел за руль. Не двигаясь с места, женщина продолжала стоять на тротуаре. Казалось, она не могла на что-то решиться. Наклонившись ко мне, она произнесла:
– Я, наверное, неточно объяснила насчет телефона…
– Это совершенно не имеет значения, мадам. До свидания.
И я включил скорость. Проезжая по улице Пасмонтье, я думал об этой странной попутчице: что же все-таки в ее словах было правдой, а что ложью. Но чтобы определить это, нужен был психиатр. И Изабель, о которой она так беспокоилась, существует ли она на самом деле, или она тоже из басни, как, возможно, крупное состояние, красивая вилла и машины, которыми якобы забит придуманный гараж.
Я ехал по Сент-Этьену автоматически, словно никогда и не уезжал отсюда. Когда это дошло до моего сознания, меня наполнило некоторое чувство гордости. Я проехал улицу Вальбенаут, двор Жорж-Надо, двор Созеа, проспект Освобождения и выехал на улицу Франсуа-Жийе, где заказал номер в гостинице "Черная лошадь".
Припарковав машину и оставив багаж в гостинице, я сразу же пошел в мужской лицей, находящийся неподалеку. В нем я когда-то учился, точней начинал свою учебу. Здесь ничего не изменилось. Консьерж, которому я объяснил сентиментальные причины, натолкнувшие меня вспомнить прежние шумные перемены, к моему удивлению, несмотря на время, пропустил меня посмотреть дворики и коридоры лицея. Мне показалось, что декорации моего детства почти не изменились. Старые стены пробуждали в памяти лица мальчиков, ставших мужчинами, которых я скорей всего уже не узнал бы при встрече. Остановившись посреди "двора почета", я пытался возобновить в своих ощущениях вкус того воздуха, который некогда наполнял нас воинственным духом. Из лицея я вышел с сознанием встречи с детством.
Поднявшись до площади Фурнейрон, я внезапно понял, что стою на границе квартала Крэ-де-Рош, где я вырос. Пройдя
несколько десятков метров по улице Братьев-Шапп, я свернул направо, по улице Филипп-Блан, до площади Поль-Панлеве. Мной овладело неясное волнение. Казалось, что сейчас, именно сейчас, я оказался у себя дома. С площади Поль-Панлеве я пошел по улице Вечности. За улицей Вечности – Моя улица. Здесь я родился. Здесь умерла моя мать, и ее родители умерли тоже здесь. Я шел медленно, внимательно рассматривая все и не замечая прохожих. Мой взгляд был как-бы устремлен в другое время, и не знаю, каким чудом, но я явно услышал стук от работы басонных [3] станков,– давно пришедшего в упадок труда. Мне показалось, что я вновь стал мальчишкой. Углубленный в воспоминания, я как бы погрузился в серый шелк предвечерья, и понемногу город возрождался во мне, все больше мною овладевая. Словно лунатик, я шел, равняя шаг по шуму работающих станков. Остановившись перед "нашим домом" и всматриваясь в окна второго этажа, я приготовился крикнуть, как делал это раньше, возвращаясь домой после выполненного поручения. Но ставни моего дома закрывали прошлое, которому никогда не суждено было ожить.3
Станки, вышивающие позументы.
Продолжая прогулку, на перекрестке улиц Вечности и Карон я почти столкнулся с пожилой женщиной. Чтобы она не упала, я придержал ее за руку. Мы стояли под окном какой-то кухни, ставни которой позабыли закрыть, и пока я извинялся, старуха со сморщенным лицом, на котором по-молодому ясно блестели глаза, не переставала разглядывать меня. Я уже был готов продолжить свой путь, когда она удержала меня за руку:
– Боже мой! Вы, случайно, не Шарль Лавердин?
Поначалу я был настолько удивлен, что ничего не смог ответить. Она заполнила возникшую паузу новым вопросом:
– Внук Лавердинов, которые держали позументную мастерскую по улице Вечности?
Я скорей пробормотал, чем ответил:
– Но… кто же вы?
– Так это действительно ты! Черт побери, как ты изменился! А ты помнишь Леони Шатиняк?
Конечно же, я помнил Леони Шатиняк! Она была самой старшей среди работниц моего деда.
– Леони…
Я обнял старушку за плечи и расцеловал в обе щеки. У нее заблестели слезы на глазах.
– Мой маленький Шарль… Боже мой, не может быть, чтобы это был ты?… Я уже не надеялась когда-нибудь тебя увидеть… Ведь я уже не первой молодости… Какими мы были и какими стали! Посмотри, как я осунулась и высохла.
– Ты живешь по-прежнему там же, Леони?
– Ниже на несколько метров. Я собственно вышла на вечернюю прогулку… и вот,– натолкнулась на тебя… А ты, малыш, где сейчас ты?
– Меня перевели в Лион, но я предпочел бы маленькую хибарку "у себя", в Сент-Этьене, в этом районе.
– Ты не женат?
– Нет.
– Тогда, мне кажется, я смогу помочь тебе найти то, что нужно. Позавчера, после мессы, Сюзанна Онесс говорила, что ищет постояльца в свою меблированную комнату. Это тебе, случайно, не подойдет?
– Где это?
– В самом начале улицы Вечности, почти на площади Панлеве.
– А что, если сходить туда прямо сейчас?
И мы пошли, рука об руку. Я с удовольствием слушал болтовню Леони, слова которой зажигали в моей памяти огоньки детства.
– Не обращай внимания на Сюзанну,– быстро говорила Леони,– она настоящая старушенция и не может без болтовни. Любопытней ее нет никого на свете. Тебе просто нужно будет сразу же поставить ее на место, и тогда она оставит тебя в покое. Я не очень тебя разглядела, Шарль, но, кажется, ты – вылитая мать… Благодарение Бога, ты не похож на отца, не хочу даже говорить об этом человеке…