Повстанец
Шрифт:
— Путч? — с пониманием спросил Радус.
Ему бы не понимать. Столица вся охвачена волнениями. Гвардейцы только что обстреляли наших, а я заявляюсь к нему и объясняю, что он должен быстренько облачиться в штатское и проследовать в моем автомобиле за пределы города,., пока все не уляжется. Боже мой! Тогда я еще на что-то надеялся… Или уже нет? Просто решил вытащить из кровавой каши хорошего человека? А может, сделать хоть одно доброе дело, которое зачтется Там? Где это самое «Там», я, правда, представляю себе слабо, но все-таки…
Опять я задумался и пропустил какую-то часть разговора. Со мной такое часто бывало в детстве. Я мог думать о чем-то своем и не слушать, что говорят вокруг. Причем обращаться могли ко мне, а могли и не ко мне — мне это было глубоко фиолетово. А еще я мог вообще не думать. Ни о чем. И мир через некоторое время становился абсолютно другим: я его чувствовал, а не осознавал. Это, наверное, было самое прекрасное ощущение в жизни. Если с тобой такого никогда не происходило, то не стоит и пытаться объяснить, как это. Ты видишь стол и понимаешь его сущность, которую
— Так тебя зовут Санис?
Радус явно решил познакомиться с кудрявым мальчиком, который сидит напротив него и сосредоточенно уничтожает мороженое. Ладно, Радус, давай знакомиться.
— Да. А вас как зовут?
— Я — Радус. А это, — жест в сторону жены, — моя супруга Аженис.
Так, теперь надо промолчать. Я же из офицерской семьи, и произносить фразы типа: «Очень приятно, сударыня», — будет крайне глупо. Да и странно такое будет звучать из уст восьмилетнего сопляка.
— Ты, значит, едешь к нам в Городок. Это здорово. У нас там сейчас тихо и хорошо — как раз то, что надо. Обживешься — заходи в гости. У нас сын твоего возраста. Подружитесь.
Может, и подружимся. А может, и нет. Кто же его знает, что ему в голову взбредет? Да и не поймем мы друг друга. О чем нам говорить? О коллекционировании машинок? Или бабочек? Или почтовых марок? А может, пойти в песочнице поиграться? Хотя я уже и забыл, как это делается — играться в песочнице. Может, мне и понравится… Класс! Здоровый мужик, офицер, главнокомандующий повстанческой армии играется в песочнице! Загляденье. Может, меня бы и не шлепнули, а отправили прямиком в веселый дом, где поместили в палату вместе с Наполеоном и еще парой-тройкой таких же персонажей… Но сейчас я, увы, не здоровый мужик, а вполне себе восьмилетний мальчуган, так что можно будет, пожалуй, и в песочнице повозиться. От души так, чтобы потом этот самый песок аж из ушей сыпался.
— Значит, договорились? — продолжает гнуть свое Радус. — Зайдешь?
— Спасибо, зайду.
Вынести это невозможно. Неужели нельзя оставить ребенка в покое и не устраивать ему дурацкие допросы? Ну едет себе дитятко в поезде, ну грызет мороженое, ну задумчиво смотрит в никуда. Чего лезть-то? Ох и чувство такта же у этих взрослых… Можно себя поздравить — первая здравая мысль за все время. Я теперь ребенок, а они — взрослые. Которые ничего не понимают, и у нас с ними радикально отличается восприятие действительности. Или у меня радикально отличается восприятие этой самой действительности? Я сейчас не могу посмотреть на этот мир глазами взрослого и не могу глазами ребенка. А какими глазами я могу смотреть на этот мир? Старый козел Альтус очередной раз подложил мне огромную свинью. Он-то благополучно снес себе половину черепа. Ему, скотине, теперь все равно. А что делать мне? Что делать, когда непонятно, кто я? Интересно, а что бы скотина Альтус на моем месте почувствовал? Наверное, он бы свихнулся на второй день. Или сразу. Знал, старый козел. Знал и именно по этой причине пустил себе пулю в висок. Впрочем, плевать я хотел на Альтуса. А вот Ромус, который оказался в проклятой клинике в то же время, что и я, меня в данный момент совершенно искренне радует. Вообще говоря, я не знаю, что у него там сейчас происходит и как он себя чувствует, но с его брезгливо-менторско-покровительственным тоном будет он бедным. Это кто же такую зануду в доме потерпит? Я удивляюсь, как его собственные родители не придушили еще в колыбели. Он же как из мамки вылез, уже должен был быть такой занудой, что страшно сказать. А может, и нет. Может, он был в детстве благовоспитанным и очень приятным в общении ребенком… Только не Ромус! Этот скотиной должен был быть с самого рождения. И нечего тут его обелять. Если бы не его тупомордость и идиотская упрямость, то начали бы мы с того, что арестовали Президента. Устроили бы показательный суд, благо было за что зацепиться. А там… А там не пришлось бы мне сейчас ехать в этом вагоне в виде восьмилетнего ребенка. Да, зря Ромуса тоже на это чертово «омоложение» отправили. Надо его было вместо меня откомандировать командовать армией. Вот бы я порадовался, когда его свои же солдаты на части бы изорвали! А ведь изорвали бы. Он же кретин. Он же перед самым концом попытался бы строевую подготовку устроить. Хотя надо сказать, что тогда бы я в этом вагоне не ехал. Ромуса бы разорвали на второй день после прибытия. Не любят его солдаты. И что в нем старый козел Альтус нашел? Зачем в штаб взял? Может, специально, чтобы меня позлить? Может быть. От Альтуса и не такого можно ожидать. И опять странность. Меньше всего я ожидал, что старый осел полезет меня спасать. Представить к какой-нибудь своей дегенеративно-самовыдуманной награде — верю. Спасать? Не верю! Но спас же. Вытащил с передовой, рискуя развалом фронта, и — спас. Только пока я благодарности особой не испытываю. Чувствую себя черт знает как — это есть. Завыть хочется — это тоже есть. А вот благодарности — ее нету. Хотя, казалось бы, благодарить есть за что: жив, вне подозрения и смогу начать все сначала. Только не хочется отчего-то. Наверное, эта чертова революция меня преждевременно состарила. На мир я смотрю как-то… А как я смотрю на мир?
Я не знаю ответов на свои бесчисленные вопросы, которые выбрасываю пачками в пространство или самому себе. Какая разница? Поезд
мерно постукивает колесами на стыках рельсов. Радус и Аженис что-то рассказывают юной нимфоманке, которая везет меня в неизвестность. А я? А я сижу и перебираю в голове что-то такое, смысл чего стремительно ускользает от меня. Мерный перестук колес внушает спокойствие, но оно сразу же улетучивается, стоит только вспомнить что-то из своей прошлой жизни. Полно, а моя ли это была жизнь? Зачем я только подался в проклятую академию? Почему мне попался куратор, который хотел стать президентом? Почему он выделил меня среди доброй тысячи своих курсантов, тоже до предела амбициозных и пока еще горластых? Зачем? Зачем это было ему? И зачем это было мне? Зачем он отмазывал меня, когда я умудрился-таки соблазнить дочку начальника академии? Дуру держали в строгости, а мне очень захотелось поиметь если не самого начальника, то хотя бы его дочь. И если начальника я бы с удовольствием поимел с помощью табельного пистолета (всю обойму бы в голову выпустил!), то уж с дочкой… Да, есть что вспомнить. Правда, выяснился ряд пикантных моментов из прошлого генеральской доченьки. Вот благодаря этому я и не стал ее мужем. По правде сказать — не очень-то и хотелось. Зато сейчас я бы либо уже лежал в земле, либо получал полковничьи погоны. Первый вариант — это если бы не успел вовремя дать деру из Столицы и попался такому вот, как я сам, оболтусу в руки, а второй — если бы находился в регулярной армии, но на некотором расстоянии от этой самой Столицы, будь она неладна. А так бы скорее всего и было. Постарался бы генерал услать доченьку с зятьком с глаз долой. Ну а после подавления путча… Можно и погоны дорогому зятю подкинуть. Чтобы ненаглядная доченька не маялась от того, что у мужа не шибко социальный статус высокий…И что я о себе теперь могу сказать? Человек, который упускал возможности? Одну за другой? А может, не так: человек, который хватался не за те возможности? Тоже, наверное, правильно… Или я, несмотря ни на что, поступал верно? Интересно, а что я буду делать, если история повторится? Женюсь на разбалованной дочке очередного начальника очередной академии? Начну слушать очередного дурака Альтуса? Или пошлю все ко всем чертям и займусь разведением кактусов. Тоже, кстати, вариант. Представляю: приходит ко мне очередной же недоносок, говорит, что назревает опять путч, а я ему: хоть два путча! Я ведь уже и забыл, с какой стороны за автомат держатся. Могу, если хочешь, кактус подарить. Хороший такой кактус, большой. И иголки очень длинные и острые. Поставь, мил-человек, этот кактус себе на стул и садись на него поплотнее. А лучше — с размаху! Чтобы почувствовал, ублюдок вонючий, какие ощущения испытываешь, когда путчами занимаешься!
Глупые размышления ни о чем, по пути в никуда, под мерный перестук колес… Вот так бы ехал и ехал — без всякой связи с посещавшими меня до этого мыслями, подумал я. Можно размышлять, можно поспать. А когда проснешься — все так же будет вещать Радус и иногда будет прорываться наружу его приречный акцент. Радус очень потешно окает. А его супруга, Аженис, будет так же спокойно утихомиривать мужа: радусовский акцент, когда он прорывается, свидетельствует о волнении. А поезд все так же будет перестукиваться сам с собой на стыках, и вагон будет медленно покачиваться в такт этим перестукам.
Хорошо ехать все время и никуда не приезжать. Смотреть на проплывающие за окном города и села, куда никогда не попадешь. Представлять себе людей, которые там живут. И… И что? Впереди все равно покажется конечная станция. На перроне тебя будет встречать неизвестность. Даже если ты выйдешь на этот самый перрон и не увидишь там ни одного человека. Она, неизвестность, где-то здесь. Она притаилась за колонной, которую бездарный архитектор прилепил около массивной двери вокзала. Или за покосившейся будочкой путевого обходчика, которая почему-то видна с того же перрона. Или… Не знаю где, но она где-то рядом. И она меня пугает. .
Пугает? А может, мне не страшно, а интересно? Может, я хочу окунуться в эту самую неизвестность? Как в детстве, когда приезд в незнакомый город обещал что-то новое и необычное. И оно, это новое и необычное, начиналось сразу же за дверями вокзала. В детстве… А сейчас у меня что? Интересно, я преждевременно состарившийся ребенок или впавший в детство старик?.. Наверное, все-таки ребенок. Когда впадают в детство, то всяческими глупыми мыслями голову не забивают. Впрочем, а откуда я знаю, что чувствует человек, когда он впадает в детство? А ведь знаю! Только я не впал в детство, меня туда забросили. Забросили злые и коварные волшебники, чтобы… Чтобы что? А может, и ничего. Может, им просто интересно понаблюдать. Вот он, наш резидент в детстве. И вести он себя будет не так, и людей может напугать. А мы посмотрим. Нам же интересно. Его можно ни на что не провоцировать. Он сам себя спровоцирует так, что нам и не снилось. Или все-таки снилось?
Наверное, я заснул. Да не «наверное», а заснул. Разбудил меня резкий толчок поезда и последовавшая за ним тишина — перестука колес больше не было. Но тишина тут же взорвалась звуками хриплого вокзального громкоговорителя, сообщающего, что наш поезд прибыл на конечную станцию. Вот неизвестность и подкралась. Причем самым коварным образом — во сне.
Я проморгался и приготовился шагнуть навстречу своей новой жизни. Тем более что юная нимфоманка нетерпеливо тянула меня за руку. Ну что же — пойдем на второй круг. Сколько там полагается кругов ада? Девять? Это, стало быть, второй… Интересно, а остальные семь тоже будут присутствовать? И если да, то как это выглядит? Похоже, что во мне действительно проснулось любопытство. А это хорошо. Раз любопытство еще есть, значит, есть надежда… На что? А не важно! Есть надежда — и точка. С таким настроением я подошел к дверям вагона и оглядел перрон.