Поводырь (СИ)
Шрифт:
Постепенно на столе места все меньше и меньше. Из парящей супницы умопомрачительный запах, но и графинчик с коричневой маслянистой жидкостью весьма и весьма привлекателен. И пельмени! Господи, как же я скучал по пельменям! Здравствуйте, здравствуйте мои ненаглядные!
Встал не наговорившийся Борткевич. Ну, кто его просил? Пельмени вон скучают в одиночестве, а он… Оратор, блин. Завел старую песню о том, как они тут все счастливы, и как теперь мы все ого-го! И народ не забудем! Милостию Господней и по воле Его Императорского… Знакомые песни, но звучат как-то… честнее. Они все еще боятся Бога? Гадство! Чуть не прослушал тост. Все встают. Ясно — за царя!
Кто-то уже успел наполнить маленький стеклянный стаканчик
А-а-а-а! Что же делать?! Тряпочная салфетка!!! Гера, выручай.
Пока всовывал за воротник потрескивающую от крахмала салфетку, невидимый джин уже успел и супу в тарелку плеснуть и рюмка опять полна. Все смотрят. Видно моя очередь говорить тост. Да легко!
— Поднимем чаши, господа, за Российскую Империю и малую часть ее — обширную и богатую Сибирь!
Выпил первым. Закусил капустой. Бесподобно. Но что-то они гонят. Решили споить и выведать все секреты? Ха, не на того нарвались. Нас же двое. Гера, слышишь? Ты, братишка, не пей. Я вожжи брошу, ты подхватывай…
Борщ. В центре айсберг сметаны. Она уже топится, расползается по красной поверхности жирными щупальцами. Эта не та сметана, что у нас в тетрапаках продавали. Это настоящая. Натурпродукт! Почти что масло — желтая, густящая, приятно обволакивающая язык. Холодненькая. Суп сразу остыл, хотя за тарелку все еще взяться нельзя. М-м-м… вкуснотища!
Тост за Его Императорское Высочество наследника престола. Под пельмени. Хорошая примета. Нужно пить. И скорее, скорее, скорее к ним, к моим обожаемым и нежно любимым. Тугое тесто. Все такие ладненькие, шершавые, подсушенные на морозе. Их бы еще в майонез макнуть, но и так тоже не плохо. Даже просто замечательно! Свинина и… Не может быть! Неужели лосятина? Может и зубрятина. Слышал, до революции, в Алтайских горах еще водились какие-то крупные рогатые…
Все. Не могу больше. Пузо раздулось, как барабан. Пора заканчивать этот праздник живота. А то, еще рюмки три-четыре и я их всех полюблю. Все эти наглые, зажравшиеся на хлебном месте морды.
— Благодарю за честь, — встаю. Все сдергивают с шей салфетки и тоже подскакивают. — Господа, до встречи завтра к полудню.
Чиновники подходят прикоснуться к руке. Крепко пожать ни кто не рискует. Я все еще столичное чудо, хрупкое и непонятное своей чуждостью. А может и не принято у них…
Хочется сигарету. Никогда не курил. В юности спорт, потом политика. Здоровье нации и все такое. Иногда. Пара затяжек под рюмочку… Боюсь спрашивать. Вдруг сюда табак везут из Питера? И стоит он, как Боинг 747. Гера, не смейся. Ты меня тоже, бывает, забавляешь своими высказываниями. Ну ее, эту куряшку. Пойду, прилягу…
На стене календарь. Прямо рядом с зеркалом. Как раньше не заметил? Двадцать третье февраля 1864 года. Воскресенье. Мясопустное заговенье. Понятия не имею, что это значит, да и знать не обязан. Я, Слава Всевышнему — лютеранин. Из всех заговений только марковкино и знаю. Хорошо хоть не пост какой-нибудь. Хорош я был бы, если бы православным чиновникам на стол мясца положил. И злился бы потом, сидел — чего не жрут гады. Брезгуют угощением?!
Нужен секретарь. Желательно срочно. Такой пронырливый парнишка, чтоб знал много, а болтал по чуть-чуть. В Томске-то я уже знал к кому с этой темой подойти, но туда еще добраться нужно. Как бы не спалиться по дороге…
Двадцать третье февраля. День Советской армии. Вот и отпраздновал. Хотя, вроде, до советов календарь был сдвинут куда-то… Старый Новый год вон аж куда уехал. Но ведь и праздную я пока один. Больше ни кто и не подозревает о том, что скоро может появиться лишний повод. Мужской день. День защитника Отечества. Весь год, блин, ты губки подкрашиваешь
и юбку носишь, гомосятина позорная. А 23 февраля — фокус покус — и ты защитник.Может и не будет здесь этого. Может и не появятся Советы, не уедут за кордон двадцать миллионов русских. И не увезут с собой большую часть культуры. Салфетки вот эти за воротник, галоши поверх сапог чтоб ковры в парадных не пачкать, дворников с бляхами на пузе и отвратительной чистотой во дворах… Я бы легко пожертвовал этим Днем защитника с восьмым марта в придачу… Если бы все так просто было.
Гинтар легким движением руки сдернул мундир с плеч. Вот ведь может ходить совершенно бесшумно, когда хочет. Пришел, как приведение, забрал сюртук, или как его там, исчез. Это искусство тоже в восемнадцатом году за границу уйдет. Нет, прислужники и угодники останутся. А вот служаки — уйдут. Вместе с господами своими, угнетателями. И идею с собой унесут, что каждый на своем месте хорош. Что кому-то с пеленок в училища и институты суждено, чтоб потом в комиссиях заседать и мосты строить. А кому-то в услужение — великое знание быть невидимым и полезным постигать. И не может кухарка править Великой страной. Тем более, если не хозяйка этой державе. Там у нее подгорит, тут сбежит… Потом придет Хозяин и пожурит — лет на десять без права переписки. Ибо нефиг. Кесарю кесарево…
Цари, они тоже затейники те еще, но каждого десятого в тундре железные дороги строить не отправляли. Просто потому, что эти «десятые» — их собственность. Подданные. А кто же станет свое имущество в вечную мерзлоту закапывать?! Общее, колхозное, а, значит, ничье — легко. Мне в бумагах предписывалось приготовить пересыльные пункты аж для — держитесь за стул — двух-трех тысяч ссыльных поляков. Гигантская толпа! Там наверняка каждый второй бунтовал, а в ссылку — две тысячи. Поди, еще расстреляли аж целых двоих… Кровавое самодержавие, блин. И ведь боятся. И царских тюрем боятся и ссылки в дикую Сибирь. От ай-яй-яй из Высочайших уст, поди, в обморок падают… Не с чем им еще сравнивать. Красные придут — такой порядок заведут, что царь невинным ангелом покажется…
А может и не придут. Иначе, зачем я здесь?
Во всем теле приятная истома, а сон не идет. Мысли лезут, строятся поротно, сбиваются в батальоны. Батальоны просят огня… Что бы этакого сказать купчинам, чтоб не пошли, побежали заводы строить. Мне пресловутое благосостояние повышать нужно. Причем именно что народное. Со своим личным и так все в порядке. Мне нужно дать им интерес к чугунке. Чтоб им было куда и что везти. Был смысл ехать и покупать. И, главное, чтоб было на что. Я хочу, чтоб урожаи у крестьян на корню скупали. Чтоб за каждой коровой ходили, и вымя рулеткой мерили в ожидании молока. Чтоб кожи уже при рождении на скоте посчитаны были. Хочу, чтоб земледельцы могли сеялки и комбайны себе позволить и детей в гимназию отправляли. Чтоб не ситец, а шелк на платки бабам дарили.
Хочу, чтоб промышленники делать не успевали, а торговцы в очереди у конвейера стояли в ожидании товара. И чтобы даже ерзали от нетерпения, потому что покупатели тоже ждут и ерзают…
И все это только для того, чтоб, когда пришел к этим людям большевистский, или еще какой — не важно, агитатор, так ему сразу в морду. Без споров и объяснений. По тупому. В морду и ногой под зад. И чтоб мыкался этот горемычный, и не знал — где же найти каких обиженных, чтоб хоть выслушали…
Кстати, Гера! Ты пиво любишь? Вот и я думаю — что это за немец, что пиво с рульками не уважает. Жаль не в Приморье тебя, Герыч, рулить отправили. Там бы креветками объедались. Очень я их обожаю… Ничего, братишка! Будет и на нашей улице праздник. Полетят чумазые паровозы от самого Тихого океана и привезут нам с тобой шикарных королевских креветок к пиву… Вот ради чего стоит жить, парень! Ради «в морду» и восточных креветок. А ордена, имения и благоволения — пыль все это и суета.