Потоп
Шрифт:
Вошедший низко поклонился:
— Вы угадали, ваше сиятельство… Я прямо с Полесья!
— Дайте же ваши письма, а сами садитесь за стол. Простите, Панове, что я прочту их за столом, но в них могут быть важные новости, которыми я хотел бы поделиться с вами. Позаботьтесь о дорогом госте, пане маршал.
Сказав это, князь взял из рук Суханца пачку писем и, быстро ломая печати, стал их вскрывать по очереди.
Гости устремили свои глаза на князя, чтобы по выражению его лица угадать содержание писем. Первое письмо, должно быть, не сообщало ничего приятного, так как лицо князя вдруг побагровело, а глаза сверкнули гневом.
— Панове братья, — сказал он, —
Затем он взял другое письмо, но лишь только пробежал его глазами, как лицо его прояснилось улыбкой торжества и радости.
— Серадзское воеводство сдалось шведам, — воскликнул он, — и вслед за Великопольшей приняло протекторат Карла-Густава. А вот еще новость! — через минуту добавил он. — Наша взяла! Мосци-панове, Ян Казимир разбит под Видавой и Жарновом! Войска покидают его. Сам он отступает на Краков. Шведы преследуют его. Брат пишет, что скоро и Краков будет взят.
— Радуйтесь, Панове! — сказал каким-то странным голосом пан Щанецкий.
— Конечно, радоваться нужно! — ответил гетман, не заметив тона, каким Щанецкий произнес свои слова.
Он весь пылал от радости; лицо его точно помолодело, глаза блестели; он дрожащей от счастья рукой вскрыл последнее письмо и, сияя, как солнце, воскликнул:
— Варшава взята… Да здравствует Карл-Густав!
И только тут он заметил, что его новости производят на присутствующих совсем обратное впечатление, чем на него. Все сидели молча и лишь обменивались несмелыми взглядами. Другие закрыли лица руками. Даже княжеские придворные, даже трусливые люди не смели изъявлять своей радости при известии о падении Варшавы и о неизбежном падении Кракова, при известии о том, что воеводства одно за другим отрекаются от своего короля и присоединяются к врагам. Князь понял, что надо сгладить впечатление, и сказал:
— Мосци-панове, я первый бы плакал вместе с вами, если бы дело шло о несчастии Речи Посполитой; но она от этого не пострадает, а лишь переменит правителя. Вместо неудачника Яна Казимира у ней королем будет великий и счастливый воин. Я вижу уже все войны оконченными и всех неприятелей разбитыми.
— Вы правы, ваше сиятельство! — ответил Щанецкий. — То же самое говорили Радзейовский и Опалинский под Устьем!.. Итак, возрадуемся, Панове! На погибель Яну Казимиру!
Сказав это, Щанецкий с шумом оттолкнул стул и вышел из комнаты.
— Вин самых лучших, — крикнул князь, — какие только есть в погребах! Маршал побежал исполнять его приказания. В зале поднялся шум. Когда первое впечатление прошло, шляхта начала обсуждать полученные новости.
Вдруг в залу вкатили бочки с вином и начали их вскрывать. Настроение поднялось и становилось все лучше.
Все чаще слышались слова: «Свершилось!», «Может, и к лучшему!», «Нужно с этим мириться!», «Князь-гетман не даст нас в обиду!», «Нам лучше, чем другим…», «Да здравствует Януш Радзивилл, наш воевода, гетман и князь!»
— Великий князь литовский! — снова воскликнул Южиц.
Но на этот раз этот возглас не сопровождался ни молчанием, ни смехом, — напротив, несколько десятков хриплых голосов закричали изо всей мочи:
— Мы от всего сердца этого желаем! Пусть он царствует над нами! Магнат встал с багрово-красным лицом.
— Благодарю вас, братья, — спокойно ответил он. В зале стало невыносимо душно.
Панна Александра нагнулась к мечнику
и сказала:— Мне дурно, пойдем отсюда!
Лицо ее было бледно, на лбу выступили капли пота. Но мечник искоса поглядывал на гетмана, боясь, как бы его уход не вызвал его гнева. В поле он был храбрый солдат, но гетмана боялся как огня. К довершению же всего князь в эту минуту сказал:
— Враг мой тот, кто не выпьет со мной до дна всех тостов, — я сегодня весел!
— Слышишь? — сказал мечник.
— Но я не могу, мне дурно, дядя! — сказала умоляющим голосом Оленька.
— Так уходи одна, — отвечал мечник.
Панна встала, стараясь пройти незамеченной, но вдруг почувствовала сильную слабость и схватилась за спинку стула. В эту минуту ее поддержали чьи-то сильные руки.
— Я провожу вас, ваць-панна! — сказал пан Андрей.
И, не дожидаясь разрешения, он обнял ее стан; но не успели они дойти до дверей, как она упала без чувств к нему на руки. Он взял ее на руки, как ребенка, и вынес из залы.
XXIII
В тот же вечер, после бала, пан Андрей во что бы то ни стало хотел видеться с князем, но ему ответили, что князь занят разговором с Суханцем. Он пришел на следующее утро и был тотчас принят.
— Я к вашему сиятельству с просьбой, — сказал он.
— В чем дело?
— Я не могу здесь дольше оставаться. Каждый день приносит мне все новые страдания. Мне здесь нечего делать. Выдумайте для меня какое-нибудь поручение; отправьте, куда хотите. Я слышал, что вы отправляете войска против Золотаренки; отправьте меня с ними.
— Золотаренко рад бы пощипать нас, да это ему не удастся, ибо мы под протекторатом шведов, а без шведов мы на него идти не можем… Граф Магнус слишком медлит, и я знаю почему. Он не доверяет мне. А разве тебе уж так плохо в Кейданах?
— Вы милостивы ко мне, ваше сиятельство, но все-таки мне так плохо, что я и сказать не сумею. Правду говоря, я думал, что все будет иначе. Я думал, что мы будем драться, жить постоянно в огне и в дыму, день и ночь на седле. Для такой жизни меня Бог и создал. А тут — сиди и слушай диспуты, сиди сложа руки или бей своих… Я больше не могу. Лучше уж смерть!
— Я знаю причину этого отчаяния. Все это любовь, и больше ничего. Состаришься, так сам будешь смеяться над этими муками! Видел я вчера, как вы косились друг на друга.
— Что мне она и что я ей! Между нами все кончено!
— А что это, она вчера заболела?
— Да.
Князь помолчал.
— Я уж говорил тебе и еще раз повторяю, — сказал он, — бери ее, если хочешь, волей или неволей. Я велю вас обвенчать. Поплачет немножко, покричит, но это ничего. После венца возьмешь ее к себе, и если она на другой день будет плакать, то ты…
— Я прошу ваше сиятельство дать мне какое-нибудь поручение, а не венчать меня! — резко ответил Кмициц.
— Значит, ты ее не хочешь?
— Не хочу! Ни я ее, ни она меня. Пусть сердце у меня разорвется от боли, но не стану ее ни о чем просить. Я хотел бы уехать как можно дальше, чтобы обо всем забыть, иначе я с ума сойду! Здесь у меня нет никакого дела, а безделье хуже всего! Вспомните, мосци-князь, как вам вчера было тяжело, пока не пришли хорошие известия. Так и со мной. Что мне делать? Схватиться за голову и держать ее, чтобы она не лопнула от горьких мыслей? Чего мне сидеть? Бог знает, что это за время, что за война, которой я до сих пор не могу понять… И от этого мне еще тяжелей. Клянусь Богом, если вы, ваше сиятельство, меня куда-нибудь не отправите, то я сбегу, соберу ватагу и буду бить…