Чтение онлайн

— Сейчас видно, что не ополченцы, — воскликнул Станислав.

— Но как же ими командует Харламп? — спросил Заглоба. — Если не ошибаюсь, он служил в пятигорском полку и носил серебряную петличку.

— Верно! — подтвердил Володыевский. — Но уже года два, как он командует драгунским полком. Это старый, опытный солдат.

Между тем Харламп, отправив драгун, подъехал к рыцарям.

— Прошу вас, Панове! Цейхгауз там, за дворцом.

Спустя полчаса рыцари сидели впятером за миской гретого пива, заправленного сметаной, и толковали о новой войне.

— Что у вас здесь слышно? — спросил пан Володыевский.

— У

нас что ни день, то новости, и все разные: люди теряются в догадках и потому выдумывают всякие новости, — ответил Харламп. — А правду знает один только князь. Он, должно быть, что-то затевает, и хотя на вид весел и любезен со всеми, как никогда, но очень задумчив. По ночам, говорят, не спит и все ходит по комнатам и сам с собой разговаривает, а днем по целым часам совещается о чем-то с Герасимовичем.

— Что это за Герасимович? — спросил Володыевский.

— Заблудовский эконом из Полесья; птица невелика и выглядит так, точно у него черт за пазухой сидит, но князь ему очень доверяет, и он знает все его тайны. По-моему, последствием этих совещаний будет мстительная и страшная война со шведами, по которой мы так вздыхаем. Каждый день приходят сюда письма то от курляндского князя, то от Хованского, то от курфюрста. Одни говорят, что князь ведет переговоры с Москвой, чтобы втянуть ее в союз против шведов; другие — что наоборот; но, кажется, никакого союза не будет. Войск прибывает все больше и больше. Но, панове, с кем бы ни была война, нам придется по локоть обагрить руки в крови. Радзивилл уж если выйдет в поле, то не затем, чтобы вести переговоры.

— Вот, вот! — воскликнул Заглоба, потирая руки. — Немало шведской крови прилипло к моим рукам, немало и еще прилипнет. Немного осталось старых солдат, которые меня помнят под Пуцком, но те, что живут, никогда не забудут.

— А князь Богуслав здесь? — спросил Володыевский.

— Здесь. Кроме того, сегодня мы ожидаем каких-то знатных гостей, потому что приготовляют верхние апартаменты, а вечером будет бал. Сомневаюсь, Михал, чтобы ты сегодня мог видеться с князем.

— Да ведь он сам меня вызвал.

— Это ничего, он страшно занят. Кроме того… не знаю, могу ли я вам все сказать… Впрочем, через час все об этом будут знать. Здесь происходит что-то необыкновенное…

— Что же именно, что? — спросил Заглоба.

— Нужно вам сказать, Панове, что дня два тому назад сюда приехал некий пан Юдицкий, кавалер Мальтийского ордена, вы, должно быть, слышали о нем.

— Как же, — ответил Ян, — это знаменитый рыцарь.

— Вслед за ним приехал и гетман Госевский. Мы все очень удивились, ведь все знают, в каких они ужасных отношениях с князем. Некоторые даже радовались и говорили, что это шведская война примирила этих панов. Я тоже так думал; между тем вчера они позакрывали все двери и заперлись втроем, чтобы никто не мог слышать, о чем они говорят; но пан Крепштуль, стоявший на часах у двери, говорил, что они очень громко о чем-то спорили, а особенно Госевский. Потом сам князь проводил их в спальни, а ночью велел приставить к каждой двери по часовому, со строжайшим приказанием: не впускать и не выпускать никого.

Пан Володыевский даже вскочил с места.

— Не может быть!

— Но это так. У дверей стоят шотландцы с ружьями, и им приказано никого не пропускать.

Рыцари посмотрели друг на друга в недоумении, а Харламп смотрел на них, вытаращив глаза, точно

ожидая от них разъяснения загадки.

— Это значит, что пан подскарбий арестован, — сказал Заглоба, — великий гетман арестовал гетмана польного, что же это такое?

— Почем я знаю. И Юдицкий, такой славный рыцарь…

— Ведь должны же были офицеры князя разговаривать об этом? Вы ничего не слышали?

— Вчера ночью я спрашивал Герасимовича.

— И что же он вам сказал? — спросил Заглоба.

— Ничего не хотел сказать, а потом, приложив палец к губам, произнес: «Это изменники».

— Как изменники?.. Как изменники?.. — кричал, хватаясь за голову, Володыевский. — Ни подскарбий Госевский, ни пан Юдицкий не изменники. Их знает вся Речь Поспсшитая как честных людей, любящих отчизну…

— Теперь никому нельзя верить, — заметил мрачно Станислав. — Разве Опалинский не выдавал себя за Катона? Разве не обвинял он других в недостатке гражданских чувств и в преступлениях? А потом первый изменил отчизне и увлек за собой целую провинцию.

— Но за Госевского и Юдицкого я головой ручаюсь! — воскликнул Володыевский.

— Не ручайся, Михал, ни за кого! — воскликнул Заглоба. — Конечно, их не без основания арестовали. Должно быть, какие-нибудь интриги. Не стал бы он, готовясь к войне, лишать себя их помощи. Кого же он арестовал, как не тех, кто мешает ему вести войну?! Если все это правда, что о них говорят, то это прекрасно… Их нужно в подземелье засадить. А, шельмы! В такую минуту сноситься с неприятелем, стоять на дороге у величайшего воина! Мать Пресвятая Богородица! Им еще мало этого!

— Такие чудеса, что они и в голове не могут уместиться, — сказал Харламп. — Таких сановников арестовали без суда, без сейма, без воли Речи Посполитой. Этого и сам король не может сделать.

— Видно, князь хочет завести у нас римские обычаи и стать диктатором на время войны.

— А пусть будет и диктатором, лишь бы шведов бил, — ответил Заглоба. — Я тогда первый подаю голос за то, чтобы ему была доверена диктатура.

Ян Скшетуский задумался и потом заметил:

— Только бы он не захотел быть протектором, как тот англичанин Кромвель, который, не задумываясь, поднял святотатственную руку на своего государя.

— Ну, Кромвель! Кромвель — еретик! — воскликнул Заглоба.

— А князь-воевода? — спросил серьезно Ян Скшетуский.

Вдруг все умолкли и со страхом смотрели в темное будущее, только Харламп рассердился и сказал:

— Я служу у князя-воеводы с молодых лет и знаю его лучше, чем вы, а вместе с тем люблю и уважаю и потому прошу вас не сравнивать его с Кромвелем, иначе мне придется сказать вам нечто такое, чего бы, как хозяин, я говорить не хотел.

При этом Харламп зашевелил усами и искоса посмотрел на Яна Скшетуского, а Володыевский, видя это, окинул Харлампа холодным взглядом, как бы говоря: «Посмей только!»

Усач тотчас спохватился. Он очень любил пана Михала и знал, что с ним опасно ссориться, и поэтому продолжал более спокойным тоном:

— Князь — кальвинист, но ведь он не изменил нашей вере, а родился кальвинистом. Никогда он не будет ни Кромвелем, ни Радзейовским, ни Опалинским, хотя бы Кейданы в землю провалились. Не такая это кровь! Не такой это род!

— Если он дьявол и если у него рога на голове, — сказал Заглоба, — то тем лучше, по крайней мере, у него будет чем бодать шведов.