Потоп
Шрифт:
Пан Андрей попробовал встать и идти за ними, но не мог… Силы совершенно оставили его.
Зато через четверть часа он очутился перед костелом — его вели под руки пан Володыевский и пан Заглоба.
Толпы шляхты и крестьян теснились вокруг него; женщины с любопытством, свойственным их полу, спешили взглянуть на этого страшного некогда Кмицица, теперь спасителя Ляуды и будущего старосту. Круг смыкался все теснее, и ляуданцам пришлось окружить Кмицица и защитить его от натиска толпы.
— Пан Андрей, — проговорил пан Заглоба, — вот какой гостинец мы тебе привезли… Ты, полагаю, не ждал такого?.. А теперь в Водокты, в Водокты, на обручение
Дальнейшие слова Заглобы затерялись в громких криках ляуданцев, повторявших за Юзвой Безногим:
— Да здравствует пан Кмициц!
— Да здравствует пан староста упитский!
— Да здравствует! — подхватила толпа.
— В Водокты! Все! — грянул пан Заглоба.
— В Водокты! В Водокты! Сватать пана Кмицица, нашего спасителя! В Водокты! К панне!
Все засуетились. Ляуданцы садились на лошадей, другие бежали к возам, к бричкам, к телегам. Пешие побежали напрямик через поля и леса. Крики: «В Водокты!» — гремели по всему местечку. Дорога запестрела разноцветными группами людей.
Пан Кмициц ехал на возке вместе с Володыевским и Заглобой и поминутно обнимал то того, то другого. От волнения говорить он не мог… К тому же они мчались так, точно на Упиту напали татары. За ними мчались все брички и возы.
Они были уже далеко за городом, когда вдруг пан Володыевский наклонился к уху Кмицица.
— Ендрек, — спросил он, — не знаешь ли, где та, другая?
— В Водоктах! — ответил рыцарь.
И тогда, ветер ли шевельнул усиками Володыевского или волнение, неизвестно, — но всю дорогу они торчали вперед, как у майского жука.
Пан Заглоба от радости пел таким страшным басом, что даже лошади пугались:
Двое нас было, Оленька, двое на свете — Только, сдается мне что-то, — будет и третий!..Ануси в это воскресенье не было в костеле — она должна была ухаживать за больной панной Кульвец. И была так занята, что только теперь могла помолиться.
Но не успела она произнести последнего «Аминь!», как послышался стук колес у ворот, и Оленька вихрем влетела в комнату.
— Ануся! Знаешь, кто этот Бабинич?! Это пан Кмициц!
— Кто тебе сказал?
— В костеле читали королевскую грамоту… Пан Володыевский привез!
— Так пан Володыевский вернулся? — воскликнула Ануся.
И вдруг бросилась Оленьке на шею. Оленька сочла это движение нежности доказательством Анусиной любви к ней, притом она была как в лихорадке… Лицо ее пылало, а грудь высоко поднималась, точно от большой усталости.
Она стала бессвязно рассказывать все, что слышала в костеле, бегала по комнате, как безумная, и повторяла:
— Не стою я его, не стою! — упрекала себя вслух за то, что она больше всех обижала его, даже не хотела за него молиться, в то время как он проливал свою кровь за Пресвятую Деву, отчизну и короля.
Напрасно Ануся, бегая следом за ней, пыталась ее утешать. Она повторяла все одно и то же, что она его не стоит, что она не осмелится взглянуть ему в глаза. То вдруг начинала рассказывать о его подвигах, о том, как он похитил Богуслава, как тот отомстил ему, о спасении короля, о Простках, о Волмонтовичах, о Ченстохове — и опять твердила о своей вине перед ним, которую она должна замолить в монастыре.
Дальнейшие
ее сетования прервал пан Томаш, который, влетев в комнату, как бомба, крикнул:— Боже! Вся Упита валит к нам! Они уже в деревне! И Бабинич, верно, с ними!
И действительно, громкие крики вскоре возвестили о приближении гостей.
Мечник схватил Оленьку за руку и вывел ее на крыльцо, за ними выбежала и Ануся.
Толпа людей, пеших и конных, зачернела вдали — вся дорога была заполнена ими. Вот они въехали во двор. Пешие приступом брали рвы и заборы — возы стали тесниться в воротах, — и все кричали и бросали вверх шапки.
Наконец показался отряд вооруженных ляуданцев, окружавших возок, в котором сидели Кмициц, Володыевский и Заглоба. Возок остановился немного поодаль, так как к крыльцу, где толпилась масса народу, нельзя было подъехать.
Заглоба с Володыевским выскочили первыми, помогли Кмицицу слезть и взяли его под руки.
— Дорогу! — крикнул Заглоба.
— Дорогу! — повторили ляуданцы.
Толпа расступилась и пропустила их, и два рыцаря повели Кмицица к крыльцу. Он шатался и был очень бледен, но шел, подняв голову, смущенный и счастливый.
Оленька прислонилась головой к косяку и бессильно опустила руки; когда он приблизился к ней и она взглянула в лицо этого бедняги, который после стольких лет разлуки опять подходил к ней, как воскресший Лазарь, без кровинки в лице, рыдания потрясли ее грудь…
А он от слабости и счастья не знал, что сказать… Поднимаясь по ступенькам лестницы на крыльцо, он повторял только прерывающимся голосом:
— Ну что, Оленька?.. Ну что?
А она опустилась перед ним на колени:
— Ендрусь! Я недостойна целовать твои раны!
Но в эту минуту силы вернулись к рыцарю, и он поднял ее с земли, как перышко, и крепко прижал к груди.
Радостный крик, от которого дрогнули стены дома и стали осыпаться последние листья, оглушил всех…
Ляуданцы начали стрелять из самопалов и подбрасывать шапки вверх. Кругом виднелись только сияющие радостью лица, горящие глаза и раскрытые рты, которые кричали:
— Vivat Кмициц! Vivat панна Биллевич! Vivat молодая пара!
— Vivat две пары! — крикнул Заглоба. Но его голос затерялся в общем шуме.
Водокты превратились в лагерь. Весь день по приказанию мечника резали баранов и волов, вырывали из земли бочки старого меда и пива. Вечером начался пир. Старые и знатные пировали в покоях, молодежь — в людской, а простой народ веселился вокруг костров на дворе.
За главным столом кружили чарки за здоровье двух пар, и, когда все уже были навеселе, Заглоба произнес следующий тост:
— К тебе обращаюсь, досточтимый пан Андрей, и к тебе, старый друг Михал! Недостаточно жертвовать жизнью, проливать кровь и рубить врагов. Ваш труд еще не окончен. В этой войне пало много народу — и вы должны создать теперь для нашей дорогой отчизны новых граждан, новых защитников Речи Посполитой, на что, надеюсь, у вас хватит мужества и охоты! Мосци-панове, здоровье этих будущих поколений! Да благословит их Бог и да даст им сберечь то наследство, которое мы оставляем им, восстановленное нашим потом, нашим трудом, нашей кровью. Пусть, когда настанут тяжелые времена, они вспоминают о нас и никогда не отчаиваются, памятуя, что нет таких тяжких испытаний, коих соединенными усилиями и с Божьею помощью перенести невозможно!