Потоп
Шрифт:
«Да и тебе пора остепениться, Михал! — говорил про себя Володыевский. — Ты еще молод, но годы идут. Богатства ты не наживешь, разве только получишь больше ран на шкуре. А всем шалостям пора положить конец».
Тут перед глазами Володыевского встал целый ряд девушек, по которым он вздыхал в своей жизни. Были между ними и красивые, и высокого рода, но красивее и милее ее не было. Ведь эту девушку и ее род славят по всей окрестности. Дай Бог всякому такую жену.
Володыевский чувствовал, что в руки к нему само идет счастье, какое в другой раз может и не встретиться, особенно раз он
«Что тут откладывать? — говорил он про себя. — Чего я дождусь? Надо действовать!»
Но ведь война на носу! Рука здорова. Стыдно рыцарю думать о любви, когда отчизна простирает руки и молит о спасении. Володыевский был честный солдат и, хотя чуть не с детских лет служил в военной службе и участвовал во всех тогдашних войнах, знал, чем он обязан родине, и об отдыхе не думал.
Но именно потому, что он служил родине не из-за каких-нибудь расчетов или выгод, а из преданности, и в этом отношении у него была чистая совесть, он знал себе цену, и это ободряло его.
«Другие бездельничали, а я дрался с врагами! — думал он. — Бог вознаградит солдата и поможет ему».
Наконец он решил, что если теперь некогда ухаживать, то нужно спешить ехать, сделать предложение, а потом или обвенчаться, или остаться с носом.
— Я уж не раз оставался с носом, останусь и теперь! — бормотал Володы — евский, шевеля желтыми усиками.
Но была одна сторона в этом быстром решении, которая ему не совсем нравилась. Не будет ли его предложение, тотчас же после оказанной им услуги, похоже на назойливость кредитора, который хочет как можно скорее получить свой долг с процентами.
«Может быть, это будет не по-рыцарски?»
Но за что же тогда требовать благодарности, если не за услуги? А если такая поспешность будет ей не по сердцу, ей можно сказать: «Мосци-панна, я бы охотно целый год ездил к вам и смотрел бы в ваши чудные глаза, но я солдат, и долг мой зовет меня на войну!»
«Непременно поеду!» — говорил себе Володыевский.
Но минуту спустя ему пришло в голову другое. А вдруг она скажет: «Ну так идите на войну, пан солдат, а когда она кончится — ездите целый год и смотрите мне в глаза, потому что я незнакомому человеку не отдам ни души, ни тела».
Тогда все пропало!
Что все пропадет, Володыевский знал прекрасно, потому что, уж не говоря о девушке, которую за это время может у него отнять кто-нибудь другой, он не был уверен и в своем постоянстве. Совесть подсказывала ему, что чувство в нем загоралось так же быстро, как солома, но так же, как солома, оно и гасло.
Тогда все пропало! Тогда уж скитайся опять, солдат, из лагеря в лагерь, из битвы в битву, без родного крова, без близкого человека!
В конце концов он и сам не знал, на что решиться.
Ему стало тесно и душно в пацунельском домике, он взял шапку и пошел подышать весенним солнечным воздухом. На пороге он наткнулся на одного из пленных казаков Кмицица, который по разделу достался Пакошу. Он сидел на пороге и бренчал на бандуре.
— Что здесь делаешь? — спросил Володыевский.
— Граю, пане, — ответил казак, поднимая исхудалое лицо.
— Откуда ты? — продолжал спрашивать пан Михал, обрадовавшись, что может хоть
на минуту прервать свои размышления.— Издалека, пане, из-под Вягла.
— Отчего ж ты не убежал, как остальные твои товарищи? О, чертовы дети! Вам шляхта даровала жизнь в Любиче, думая, что вы будете на нее работать, а вы удрали, как только вас выпустили на свободу.
— Я не удеру! Я здесь издохну, как собака.
— Так тебе здесь понравилось?
— Кому в поле лучше, тот удрал, а мне тут лучше. У меня была нога прострелена, а тут шляхтянка, дочь старика, перевязала ее, да еще ласковое слово молвила. Такой красавицы я еще никогда не видывал. Зачем мне уходить?
— Которая тебе так приглянулась?
— Марыся.
— И ты тут останешься?
— Если издохну, так вынесут, а нет, так останусь.
— Надеешься выслужить у Пакоша дочь?
— Не знаю, пане.
— Скорее он такого голыша убьет, чем отдаст за него дочь.
— У меня червонцы зарыты в лесу, две горсти.
— Награбил?
— Награбил, пане.
— Будь у тебя хоть гарнец, все ж ты — мужик, а Пакош — шляхтич.
— Я из боярских детей.
— Если ты из боярских детей, так это еще хуже, ты, значит, изменник. Как же ты мог служить неприятелю?
— Я ему и не служил.
— А откуда вас Кмициц взял?
— С большой дороги. Я у гетмана польного служил, потом полк разбрелся, нечего было есть. Домой мне незачем было возвращаться, сожгли его. Люди пошли на большую дорогу грабить, и я с ними пошел.
Пан Володыевский очень удивился — до сих пор он думал, что Кмициц ворвался в Водокты с силами, взятыми у неприятеля.
— Значит, пан Кмициц взял вас не у Трубецкого?
— Было между нами много таких, что раньше служили у Трубецкого и у Хованского, но тоже сбежали от них на большую дорогу.
— А почему вы за паном Кмицицем пошли?
— Он славный атаман. Нам говорили, что кого он только кликнет, тот за ним и пойдет, точно он ему мешок золота насыпал. И мы пошли! Да не посчастливилось.
Пан Володыевский покачал головой и подумал, что слишком уж очернили Кмицица: потом взглянул на исхудалого боярского сына и опять покачал головой.
— Так ты ее любишь?
— Да, пане.
Володыевский отошел и подумал, уходя: «Вот решительный человек, он долго не раздумывает, полюбил и остается. Так всего лучше! Если он в самом деле из боярских детей, то это ведь то же самое, что шляхта. Как откопает свои червонцы, может, старик и отдаст ему дочь. А почему? Потому, что он решил добиться своего. Буду добиваться и я!»
С такими мыслями Володыевский шел по дороге; порой он останавливался и то опускал глаза в землю, то смотрел на небо; вдруг увидел стаю диких уток и по ним стал гадать: ехать или не ехать? Вышло — ехать!
— Поеду, не может иначе быть.
Сказав это, он повернул к дому, но по дороге зашел в конюшню, перед которой два его конюха играли в кости.
— Сыруц, — спросил Володыевский, — заплетена грива у Басёра?
— Заплетена, пане полковник.
Пан Володыевский вошел в конюшню; лошадь, услыхав его шаги, радостно заржала; он подошел к ней и похлопал ее по шее, а потом стал считать косички и опять загадал: