Потайная комната
Шрифт:
— Давайте воздержимся от поспешных действий, — прошу я, стараясь говорить тихо.
В полумраке взгляд Роксаны останавливается на мне:
— Я тебя помню, — заявляет она с лёгким, приятным акцентом.
Я тоже её помню. Она немолода, но моложе меня. Однако в глазах её — древняя печаль, как у человека, который многое пережил, многое потерял и страдал без меры. Мне жилось легко, я была ребёнком из относительно благополучной семьи, меня достаточно любили, и большую часть жизни я чувствовала себя в безопасности. Сложно представить, какой была её жизнь; наши пути привели нас сюда, к этому мрачному моменту.
— К тебе
Когда я в последний раз прислушивалась к хорошему совету?
— Я не могу позволить тебе убить его, Роксана.
Её взгляд — пустой и холодный — перемещается к Бастеру, затем обратно ко мне:
— С какой стати тебя это заботит?
— Пожалуйста.
Мы все зашли слишком далеко. Теперь нет простого выхода из этой ситуации.
Роксана дёргает плечом, выдавая намерение стрелять.
Я стреляю первой, но она успевает сделать два выстрела, прежде чем её тень оседает на пол — глухой стук упавшего тела и шелест одежды.
Я жду. Один удар сердца. Второй. Боли нет, но иногда она приходит не сразу. Ранена ли я? Я думаю об Амелии, моей милой, умной, весёлой девочке. «Прости, малышка. Какая катастрофа».
Бастер стонет. Раздаётся ужасный булькающий звук.
Я тянусь к выключателю, щёлкаю им и осматриваюсь. Со мной всё в порядке. Если Роксана целилась в меня, то промахнулась. Но не думаю, что её целью была я. Если бы это было так, она пришла бы раньше.
Ссутулившись в дверном проёме, Роксана устремляет на меня свой пронзительно-синий взгляд. На её лице я вижу упрёк и что-то ещё. Возможно, уважение. Я — меткий стрелок. Я не промахиваюсь. Под Роксаной растекается лужа крови. На ней пара блестящих туфель на платформе. Я впечатлена. Я бы надела кроссовки.
— Мне жаль, — шепчу я. И это правда. Её веки опускаются.
Я подхожу к Бастеру. В центре его груди расцветает ужасная чёрная роза. Отличный выстрел при тусклом освещении. Это лишь подтверждает, что Роксана следила за нами через камеру и чётко представляла наши позиции в комнате.
Вдалеке слышны сирены (видимо, детектив следил за домом), но я всё равно набираю 911, просто чтобы зафиксировать.
— В мой дом проник посторонний, — сообщаю я. — Я застрелила её. Она мертва. Ещё один мужчина ранен. — Я называю свой адрес и соглашаюсь оставаться на линии.
Бастер кивает в сторону сейфа, и я закрываю его. Он царапает комбинацию на обёртке от сигаретной пачки. Я прячу её в карман.
— Держитесь, Бастер, — умоляю я, опускаясь на колени рядом с ним и беря его за руку. — Помощь уже в пути.
Он чужой человек, но в каком-то смысле — нет. От него ужасно пахнет, но хватка на моей ладони сильная. В этот момент мы близки как никогда.
— Не уходи, — прошу я и понимаю, что плачу. Я обращаюсь не к нему — я говорю с отцом. «У меня так много вопросов. Пожалуйста, не уходи».
— Он хотел бы, чтобы я сказал… — хрипит Бастер, но не заканчивает. Он судорожно вздыхает — и покидает этот мир.
Всё в порядке. Я могу закончить за него: «Он хотел бы, чтобы я сказал… что он любил тебя. Старался изо всех сил. Что он не привык извиняться, но с годами прозрел, вот только язык не повернулся сказать это раньше, а теперь было уже слишком поздно».
Момент затягивается, и я слышу топот шагов наверху.
— Полиция! — кричит кто-то, а когда они спускаются вниз: — Руки туда,
где я их вижу!Я отодвигаюсь от Бастера, поднимаю руки к голове.
Детектив Кроу замирает в дверном проёме, его глаза широко раскрыты от страха, лицо красное. Затем он видит меня на коленях и Бастера, сгорбившегося рядом. Он опускает пистолет, обводя взглядом всё вокруг.
— Вы ранены? — спрашивает он.
Я качаю головой:
— Нет. Я в порядке.
И я говорю правду.
Мне требуется секунда, чтобы осознать: Роксана исчезла.
Позже в участке я рассказываю детективу Кроу то, что узнала от Бастера. Мы долго разговариваем, а он всё пишет и пишет в своём блокноте.
— Роксана Шевченко — крутая штучка, — с восхищением произносит детектив.
— Я думала, она мертва.
— Мы её найдём, — обещает он, но сомневаюсь, что у них получится.
Как она, такая раненая, смогла уйти? Где она сейчас?
Тут висит доска с фотографиями Роксаны и Бориса. На одной из них они курят возле стриптиз-клуба; на другой — явно ссорятся у мусорного бака; на третьей — смеются. Она смотрит на него с таким выражением — сразу видно, что их связывает взаимная, всепоглощающая страсть. Вот она на сцене: гибкая и ослепительная в блёстках, в тех самых блестящих туфлях на платформе.
— В прошлом году Шифт ей изменил, и мы почти уговорили её стать информатором. Но они помирились. И на этом всё.
Настоящая любовь. «Стриптизёрша и наркоторговец».
Я размышляю над словами Бастера — как Роксану продали в рабство в подростковом возрасте, а она пробилась наверх и стала управляющей стриптиз-клуба, — и поражаюсь тому, какой запас смелости, уличной хватки и силы воли нужно иметь для этого. Я ловлю себя на мысли, что хотела бы узнать о ней больше, и жалею, что у меня не было другого выбора, кроме как открыть по ней огонь. Но, как я уже сказала, у меня есть ребёнок. Я готова убить кого угодно, лишь бы вернуться к Амелии.
В глубине души я рада, что Роксана всё ещё на свободе. Какое-то время я буду настороже, хотя и не думаю, что у неё есть претензии ко мне. Хотя она может затаить обиду из-за перестрелки — если выживет.
— Вы знали, чем занимался ваш отец? — спрашивает детектив ближе к концу нашего разговора.
— Даже не догадываюсь.
И тогда, и сейчас. Таково было его желание: чтобы об этом никто никогда не узнал. Это очевидно.
Когда я выхожу из участка в сером предрассветном сумраке, который всё ещё обещает снег, но так и не приносит его, — я с удивлением вижу своего мужа, дочь и Ленни, ждущих меня в нашем большом внедорожнике, которым мы редко пользуемся. Детектив Кроу во второй раз просит меня оставаться на связи и в зоне доступа. Мы оба знаем, что я не обязана этого делать.
Амелия выходит из машины и бежит ко мне, как делала с самого детства, и я крепко её обнимаю. От неё восхитительно пахнет лаком для волос и клубникой. Я снова некрасиво плачу, но мне не стыдно. В нашей маленькой семье, которую я создала, мы хорошо умеем выражать глубину и широту наших чувств. Это лучшее, что мы можем сделать друг для друга: быть рядом и показывать себя без масок. И почему-то мы все это знаем.
— Мам, всё хорошо, — шепчет Амелия, сжимая меня в объятиях. — Мы здесь.
Рик подходит, чтобы обнять нас обеих, а Ленни неловко мнётся, опираясь на трость.