Последняя черта
Шрифт:
— Ну хорошо, ты хочешь, чтобы люди в военной форме вышли против людей в военной форме и постреляли друг в друга на мирном митинге?
— Нет, я хочу, чтобы ваши люди тоже выглядели, как мирные, пока от них не потребуются активные действия.
— И как ты планируешь за это платить? — уже серьёзно спросил Шишкин.
— Любое нужное вам имя засветится в списках спонсоров, — предложил Ворон. — Да в любых списках. Вы и ваши люди будут частью оппозиции, вы получите власть... Быть может, пожелаете выдвинуть кандидата?
Шишкин молчал долго. Смотрел на Ворона, как на идиота, но почему-то надеялся, что тот исправится. А тот даже не думал. Действительно верил, что прокатит, что ли?
— А потом ты меня
Пернатый сглотнул. Он, конечно, занимался чёрной работой, но никогда не лез дальше, чем заканчивалась его компетенция. Агент оставался безликим агентом, заказчики только изредка появлялись, и то, не были настолько пугающе проницательными, как этот. Не за красивые же глаза Шишкин добился своего положения? Его глаза Ворон не мог сейчас разглядеть, не хватало света, но почему-то думалось, что они такие же, чёрные. Потом всё же набрался смелости ответить:
— Лучше на бутылку, чем жить так.
— Упёртый щенок, — констатировал Шишкин. — Твой отец был таким же, только идеи его были поумнее. Жаль, что он тебя так хуёво обучил, жаль... ещё? — он кивнул в сторону бутылки.
Ворон отрицательно мотнул головой. Предыдущая рюмка уже вызвала противное ощущение в животе — доза обезболивающего постепенно становилась меньше, но всё ещё оставалась обязательной для нормального существования. Мешать его с алкоголем было плохой идеей.
— А я ещё, — меланхолично заявил Шишкин и залпом осушил ещё рюмку. Подозвал официанта, — Принеси закуси. — И снова повернулся к Ворону. — Будут тебе люди. Вооружённые. Одетые в гражданское. И не надо ни в каких списках меня указывать, понял?
— Понял.
— Пиздуй. И вот чего ещё... закажу у тебя бесплатно парочку трупов. Лишними не будут. И так лишние.
Ворон послушно встал, коротко кивнул, согласный уже на всё, лишь бы эти глаза перестали его буравить. Уже сделав пару шагов, поборол, наконец, свою гордость и подстраховался:
— Некоторые ваши люди будут рады вернуть свои долги Доктору.
Шишкин как будто даже и не услышал, только хмыкнул себе под нос и повторил:
— Пиздуй.
Он и попиздовал, сначала на улицу, потом в метро. Прислонился к холодной гладкой закрытой двери скоростного поезда и зажмурился от боли в животе и мук совести. Не знал, делает ли правильно, не знал, стоило ли делать, но так хотелось предпринять хоть что-нибудь, так ужасно хотелось хотя бы попытаться сопротивляться неизбежному, придержать момент, когда сошедший с ума мир вдруг вскипит, окажется на улицах, соберётся в одном месте... и взорвётся, уничтожая сам себя.
А будет ли за этим будущее — Ворон не знал.
Глава 20
Даша никогда не смотрит новости, толком не листает ленту социальной сети. Последние события узнаёт от подруг на работе — ей так гораздо спокойнее. Так Даша много не знает и не так страшно жить. Иногда что-то сообщает Никита, обычно активно жестикулируя, рассказывая с пафосом и яростно, явно злясь. Это если новости плохие, но хорошие случаются редко.
Свет осеннего солнца ранним утром Дашу совершенно не трогает. Она идёт, цокая каблуками сапожек, прямо по покрывшимся первым льдом лужам и откровенно злиться. На себя или на Ника — не понятно. Наверное, всё-таки на него. На его безбашенность и глупость, отчаянность. Даша не может не признавать, что даже её речь у здания Следственного комитета захватила. Пробрала до мурашек, забралась в самое сердце и сжала его холодными пальцами. Прямо как это утро сжимает ей горло злостью.
В районе,
где живёт Никита, Даша смотрится странно. Точно кукла — утончённое замшевое пальто, из-под которого выглядывает край тёмного платья ниже колена. Не броский, повседневный макияж не выделяет тёмно-голубые глаза, но ненавязчиво подчёркивает. И её можно было бы даже назвать серой мышью, но спорить с Дашиной красотой нельзя ни в коем случае.Старые панельные дома — вечная тоска Единого Государства, немой крик бывшего СНГ и России, в частности. Кое-где видно, что когда-то стены были выкрашены в яркие цвета, но время стёрло, а ремонта в таких домах не проводят. Вот и стоят они — белые, ровными рядами и улыбаются грустным оскалом. Даше не страшно, а привычно. Она не раз бродила здесь и после заката, старательно обходя тёмные улицы и шарахалась от излишне шумных кампаний на лавочках подле подъездов.
Пока домофон ритмично пищит, Даша нервно кусает губы и переминается с ноги на ногу.
— Кто? — раздаётся на конец сонный голос.
— Никита дома? — вместо ответа спрашивает она. Ей открывают.
Раздражённым сгустком Даша поднимается на третий этаж, здоровается со знакомой женщиной в подъезде, ловит на себе сочувствующий взгляд, но значения не придаёт. Квартира встречает её не привычным запахом — свежестью. Сигаретами не пахнет, не витает в воздухе знакомого парфюма.
— Саша? Где эта сволочь? Саш!
Саша — щупловатый парнишка, крайне всё же похожий на Никиту, с синяками под глазами выползает из комнаты в коридор, потирая шею. Прячет глаза, выглядит побитой дворняжкой и явно не спал минимум сутки. Даша хмурится.
— Где Никита?
— Совсем новости не смотришь? — тихо спрашивает Саша, всё же поднимая на неё взгляд, — Нет его больше. Вообще нет и не будет. Свали.
И просто разворачивается, пропадает из поля зрения, а Даша настолько поражена, что даже не знает, как реагировать. Ноги наливаются слабостью, всё тело пронимает противный мандраж и становится жарко. Её точно поднимают на огромную высоту и тут же бросают вниз — с силой, совершенно не жалея и не щадя. Слёз нет и никаких других чувств кроме пустоты тоже. Даша вдыхает поглубже.
— То есть? — кричит, вытягивая тонкую шею, — Саш, что случилось?
Саша опять вытаскивает себя на встречу непрошенной гостье, которую видеть ещё больнее, чем все эти поганый новости.
— Убили. — Он обрывает последнюю, теплящуюся сигаретным дымом, надежду. — Догадаешься дальше? Отравили, если верить некоторым каналам теневым. А так — не знаю. Можешь уйти, пожалуйста? Мне не до тебя.
Даша чувствует, что ничего не чувствует. Напрягаются ключицы, она шумно выдыхает и рывком вылетает из квартиры. Мысли в голове хаотичны и беспорядочны — носятся и отказываются принимать правду. Даша пытается представить как это — что бы Никиты не было у неё не получается. Рвёт на части, просится слезами и шумным дыханием. Даша не может осознать.
— Татьяна Эдуардовна, — говорит дрожащим голосом в трубку, — Я сегодня не приду.
— Это ещё почему? Дашка, ты совсем? Через час смена начинается! Уволю!
— Увольняйте, — равнодушно отвечает Даша и сбрасывает звонок. Она, конечно, всегда мечтала работать в театре, но далеко не кассиршей. По-настоящему хотела уволиться, но не знала куда дальше — без образования, без ничего, а туда её протолкнул Никита через знакомых. Никита. Ник. Актёр, как его там называли...
Даша походит до небольшого парка недалеко от дома, опускается на скамейку, какое-то время сидит и втупливает в пространство. Мимо проходят люди, не обращая внимания, а солнце всё так же настойчиво старается согреть мир. Лучи ложатся и на неё — напекают щёку, по которой катиться слеза. Контраст холода, тепла, пустоты и заполненности. Злобой, наверное. Только вот на этот раз Даша не понимает на что именно злиться. Или на кого.