Чтение онлайн

Через полчаса, когда стопы у Марципан совсем околели, а пальцы на ногах не переставая сводило, их загнали обратно, но уже в камеру побольше. Давка, впрочем, никогда не делась, потому что и людей прибавилось.

Среди не прекратившихся ругательств и издёвок слышались приглушённые всхлипы и рыдания. Кто-то держался стойко, также шипел в лицо омоновцам, получал ответку моментально. Какая-то девушка попросила воды, ей ответили, что она может опуститься на колени и, возможно, получит жидкости. Девушка оказалась поумнее остальных, отвечать не стала, но угрозы в сторону женского пола всё чаще и чаще начали склоняться к изнасилованиям.

Начали

уводить по одному. Некоторые — возвращались, некоторые — нет. Марц сглатывала каждый раз, когда дверь распахивалась. Уже смекнула что к чему даже до того, как вернувшийся тихим шёпотом рассказал про суд. Зачитают приговор, оправдания даже слушать не станут, назначат наказание и отпустят. Или нет. С Меланхолией их разъединили. Марципан ещё старалась пробиться к девушке, но попытка каждый раз была встречена в штыки. Скорее всего — запомнили особое рвение и теперь из принципа не давали им обмениваться мнимым спокойствием, создававшим иллюзию того, что всё будет хорошо.

Она была подобна глотку свежего воздуха сейчас, среди застоявшихся душных запахов. Болело тело, изредка настолько сильными вспышками, что сознание начинало меркнуть. Хотелось пить.

— Вот ту, мелкую сюда, — ткнул, в очередной раз распахнувший двери не-человек, в Марц.

В глазах мелькнул страх, она собралась, готовая отбиваться, но быстро прикинула, что всё равно бесполезно. Дёрнула плечом для вида, когда руку завернули за спину, не удержалась и сморщилась. Меланхолию взглядом не искала — невыносимо было даже думать о том, что сейчас она испытывает, чего уж говорить про видеть. Очередное "прости" осталось не сказанным, не высеченным искрой. "Это моя вина. Я не должен был допустить этого" — осталось там же.

Бетонный пол, бетонные стены — когда-то тоже белые, а теперь грязные, проплывали мимо декорациями. Надежды ни на что и никакой не было и Марципан думала о том, что знает о последнем своём желании.

— Багортова Мария Савельевна? — спрашивал мужчина в очках, после того как на неё направили камеру распознавания. Тоже прятался за маской.

— А то вы не знаете, — буркнула она в ответ, зыркнув на омоновца, который усадил её на стул и скрепил наручниками руки за спиной. — Я.

— Вам вменяется участие в несанкционированном митинге, нападение на сотрудников внутренних служб Единого Государства при исполнении, подстрекание к ненависти и.… — он криво усмехнулся, отложив бумажки, — пропаганда ЛГБТ. Вы согласны с обвинениями?

Марципан нашла в себе силы ухмыльнуться. Терять было уже нечего.

— Со всем, кроме последнего. Я ничего не пропагандировал, не считая парочки совращённых гетеросексуальных девушек.

— Мария, не стройте из себя бесстрашную.

Марц передёрнуло.

— Так как вы и без того числились на особом контроле, как социально опасная личность, вас приговаривают к смертной казни. По закону у вас есть предсмертное желание.

"О каком, блять, законе ты вообще говоришь"... — про себя презрительно сплюнула девушка, но от комментария смогла удержаться.

— Встреча с одной из задержанных. Наедине. Без представителей закона. И наручники снимите, никуда уже не денусь...

Мужчина явно размышлял, окидывая её подозрительным взглядом. Марц успела отчаяться, но он, на удивление, согласился.

— У вас будет пять минут. Опишите её.

Потом опять бетонные стены, страшное осознание. Марципан часто оказывалась на волосок от гибели, очень

часто. Валялась в реанимации с пробитым черепом, теряла сознание от кровопотери. Пару раз Доктор возвращал её едва ли не с того света, когда в скорую звонить было ну точно не вариант.

А теперь Доктора не было. И друзей тоже. Был страх и осознание: "Меня не будет". Брехня, что можно не бояться смерти. Под пытками — её можно желать. От различного дерьма в жизни — тоже. Но страх всё равно будет, в какую ситуацию не плюнь.

Её впихнули в один из допросников, ничего не сказав, оставив в одиночестве. Стоя спиной к двери, Марц закрыла глаза, по горлу пробежала судорога, губы скривились совсем уже не в усмешке. Вырвался судорожный вдох-выдох, но слёзы она всё же успешно подавила.

Дверь открыли снова, впихнули Мел — в наручниках, потому что про неё ничего сказано не было — растрёпанную, совсем безжизненную, с блестящей дорожкой на щеке. Она думала, что Марц больше не увидит, что её увели навсегда, и сейчас бросилась к ней, прижимаясь ближе, всем телом, потому что ноги не держали, пачкала совсем не её большую куртку слезами — не могла сдерживать, ничего не могла. Марципан почти поймала её в объятия, прижала к себе, позволяя опираться, потом опустила на пол — теперь сидели, пусть не в самой удобной позе, зато вместе, прижимаясь друг другу.

— Прошу, не уходи, — прошептала Меланхолия так тихо, словно её и не было тут, словно боль мешала ей выдавливать слова, словно слёзы заливали горло. — Не хочу тебя отпускать. Это так... неправильно, плохо... пожалуйста. Давай убьём всех, сбежим, давай умрём вместе, только не уходи одна, без меня, Марц.

Сама на грани жизни и смерти, бледная, с темнотой в глубине взгляда — Мел мечтала только не отрубиться сейчас, чтобы урвать ещё хотя бы секунду рядом.

— Не надо, — хрипло ответила Марципан, нашла руками лицо и заставила на себя посмотреть, растирала слёзы по щекам большими пальцами. Разбитые губы кривила усмешка, — Идиотка. Ты-то куда? Давай без этой хрени, Мел, не надо. Пообещай мне. Пожалуйста.

Такой же шёпот, будто её уже здесь не было. Гулкий, отчаянный.

— Прости за это, что ухожу, что ты всё это переживёшь. Ты. Переживёшь, — с нажимом. — Пусто, холодно — плевать. Будет легче.

Не удержавшись, всё же припала быстрым поцелуем, зажмурилась, стараясь запомнить. Зачем — непонятно, но отголосок любви с собой хотелось забрать ужасно. Что бы потом тело пронимало не только электричество, но и свойское тепло, которое могла дарить только Меланхолия. Неуверенное, робкое, носившее теперь привкус соли, отчаяния и горечи. Родные губы — и сердце рвётся из груди. Такой запомнит её Меланхолия — смелой, наглой, даже сейчас чего-то от неё требующей: действий, обещаний... тупые принципы, бессмысленные устои, ведь Меланхолия не в силах сделать так, как от неё хотят. И оторваться не силах.

— Ничего мне не нужно, ни-че-го... — голос срывался, но всё ещё звенел стальной честностью. — Так... стыдно и плохо. Я или убью всех, или убью себя. Сломаюсь, понимаешь? Не заставляй меня... жить в этом мире... без тебя.

И ухнуло, покатилось в темноту. Эхом в голове: «без тебя, без тебя, без тебя...» Хотелось закричать, сжаться, обнять себя руками, хотелось разорваться на части и никогда больше не собираться обратно, потому что незачем, не для кого, не за что. Марципан уйдёт, а Меланхолия останется. Опять одна. Опять без права на счастье.