Последний Храм
Шрифт:
…Возвращение в свое тело было таким стремительным, что Гердис чуть не упала. А еще боль. Адская, обжигающая куда хуже хлыста боль, полоснувшая по сердцу. Во рту Гердис ощутила соленый привкус крови. Ее подхватили на руки, лили в рот воду, кто-то хлопал ее по щекам, но она не чувствовала ничего. Мир померк, словно сгорел в одной ослепляющей вспышке.
Первое настоящее препятствие они встретили не сразу — на улице Могильщиков, считай, две трети пути. Баррикада из набитых камнями корзин, мешков с песком, мебели, перевернутых телег, из-за которой выглядывали дула нескольких фальконетов, парочки картаун и стволы мушкетов. Хватало, впрочем, и пик: как и полагается по уставам, мушкетеров прикрывало равное число пикинеров. Сагони почесал коротко стриженную седеющую
Повстанцы, которых через час было уже не меньше нескольких тысяч, шли по нескольким припортовым улочкам. Каждый миг к ним примыкали все новые и новые люди, уставшие от Клеоменовой власти. Если по дороге попадались винные магазины, в которых еще не побывали мародеры, прямо в запрудившей улицу толпе начинался пир на весь мир. Кто-то сворачивал — сводить счеты с соседями, ростовщиками, которым неоплатно задолжали в неурожай, но большая часть держала курс прямо на холмы, где встали усадьбы городской знати. О том, что начнется, если стража предпочтет не погибать, а сбежать, прихватив у нанимателей самое ценное — Сагони предпочитал не думать. Да, в море война честнее: там тебе ни мародеров, ни ничего не понимающих сухопутчиков. Там купцы — и те знают, с какой стороны за мушкет браться. Все по-честному.
— Положат тут всех, — оглядывая баррикаду, буркнул Халкос. Лейтенант уже успел расстрелять караульный запас пуль, и теперь искал подходящие. Обидно: порох еще был, а подходящих новенькому ружью пуль не попадалось. Мушкеты попадались у убитых стражников, но тяжеленную неуклюжую дуру брать не хотелось. Обходился подобранным пистолем, благо, на улицах его дальнобойности хватало. — Передних картечь в мясо разнесет, а мушкетеры перестреляют, кто останется. Пикинеры — так, для перестраховки. Обойти бы…
— На Пьяной улице уже попробовали… Хорошо, если десяток ушел.
— Но, может, дворами можно…
— Может, и можно. Проверяем. Но это — час времени, а потом еще надо пробраться к ним в тыл, собрать достаточный отряд, да сковырнуть хоть один заслон одновременной атакой. Часа три, не меньше. В городе два полка, против нас, самое большее — батальон. Как думаешь, Марчелло, куда их двинут, когда поднимут по тревоге?
— Слушай, правда, — подобрался Сагони. Вот что значит — никогда не воевал на суше. В море нужное решение подсказывают, кажется, сами волны, направление и сила ветра, тучи на небе, а при подходе врага сразу видно, сколько у него кораблей и какого класса. А попробуй разберись в этом вонючем кишечнике припортовых улочек! Но надо разобраться, надо. Иначе «Брегга» никогда не выйдет в море. А все они ближе к утру будут корчиться в застенках «Огненной палаты».
— Есть мысль, Халкос. Хорошо, что они грабить пошли. И не жалко таких особо, и главные силы отвлекут.
— На час, не больше. Тут, в городе, только полевых орудий под пятьдесят, из них то ли двенадцать, то ли пятнадцать кулеврин. Поставь их на главных улицах, выгреби со складов картечь — и знай себе, коси.
Сагони знал. Помнил, как в молодости, когда ходил еще на фрегате «Поморник», громили пирсы Тэйри. Сотни пиратов, ошалев от внезапного нападения, бежали к кораблям — но стоило одному только «Поморнику» зарядить пушки по правому борту картечью, сделать поворот оверштаг и дать залп в упор — как вся припортовая площадь превратилась в мясную лавку. Потом канониры всю ночь заливали впечатления ромом, да и то не избежали ночных кошмаров. А уж на узкой улочке, в ущелье между глухими стенами, где и спрятаться-то негде…
— Нет, не в этом дело. Надо напасть на тюрьму! Ну, в цитадели которая… Там полно таких, кому нечего терять, да и не ждут от нас такой наглости.
Халкос удивленно воззрился на капитана:
— Откуда знаешь про запасной арсенал?!
— Так у них там еще и арсенал есть? Совсем хорошо… А народу много охраняет, не знаешь?
— Две полные роты, — чуть задумавшись, вспомнил Халкос. — Но это не армия, так, стражнички со списанным
старьем. Даже подчиняются магистрату, а не Клеомену. Там только палачи в подземельях — от Огненной Палаты, так-то тюрьма городская. Если успеем до подхода церковников — будем как сыр в масле кататься.— А этих что, тут оставим? На хвост не сядут?
— Мало их, высунутся из-за баррикады — все лягут. Конечно, человек сто пусть тут крутятся.
— А фрегаты?
— Которые в порту, что ли? Да пусть их. Не до них сейчас. Сюда не дострелят — и ладно. В общем, давай-ка разделимся: ты изображай тут битье лбом в стену, а я с остальными двинусь тюрьму брать. Глядишь, и Лендгрейв в город проберется. С него станется.
— Ладно. А я попробую пощупать порт, попытка — не пытка.
— Эй, за мной! — обернувшись к запрудившей улицу толпе, крикнул Сагони. Бардак, конечно, жуткий, то ли дело на корабле, где каждый знает свое место и свое дело. Но где взять настоящую армию в этой толпе обнищавших, оборванных, измученных владычеством фанатиков? Уже то, что так много людей преодолели страх и решили сражаться за родной город, заслуживает наивысших похвал. — В тюрьме у многих родные? Айда их выручать! Сворачиваем на улицу Мясников!
Над толпой чадно горят факелы, над морем голов качаются подобранные на местах боев пики, ружья и мушкеты, откуда-то появились старинные копья, секиры и арбалеты, но куда больше «оружия» типа плотницких топоров, насаженных на длинные палки пил, кузнечных кувалд и тяжелых цепей. Кому не хватило даже такого добра, красуются с кухонными ножами, вывороченными из мостовых булыжниками и из стен первых развалин — кирпичами. Заметны ножки от стульев, наспех заточенные и обожженные колья, кухонные ножи и даже кастеты. Да, кастет против мушкета — это нечто, а ведь будут и пушки.
Но страха в разноликой толпе не заметно, сгорел он в пламени взращенной за века ненависти. Когда, засыпая вечером, день за днем опасаешься стука солдатских сапог в дверь — просто потому что сосед оказался доносчиком на содержании «Огненной Палаты», и ему приглянулось твое жилье, твое дело или даже твоя жена. Когда каждый, как обычно в каменных джунглях — сам за себя, остается только бояться и молиться. И знать, что соседи лишь радостно вздохнул: «Не я!» — и начнут натянуто зубоскалить во след, мол, попался, еретик поганый! Не потому, что верят в обвинения — просто чтобы не стать следующими. Ты — один. И потому — бессилен.
Но здесь никто не был один. Их всех подняла ненависть. Она же спаяла моряков и плотников, могильщиков и кузнецов, купцов и воров, трактирщиков и проституток — в единый, многоногий, многорукий и многоголовый организм. И этот организм жаждал крови. Возможно, сперва и своей. Но уж потом, обязательно — вражеской.
Послушная воле поднявшихся первыми, толпа качнулась в боковой, замусоренный переулок. Спеша, чтобы не оттерли от группы, Сагони протискивался на улицу Мясников. Уже в спину услышал слова Халкоса:
— Там площадь, а на стенах пушки! Смотри, всех не положи!
«Спасибо за предупреждение, — подумал Сагони, уже отделенный от друга углом первого дома улицы Мясников. — Как будто у нас есть выбор».
Улица тянулась и тянулась — Сагони знал, по ней можно подойти прямо к Церковной, на которой стоит кафедральный собор. Если на перекрестке у собора свернуть на святого Евтихия и пройти еще шагов двести — начнется площадь, за которой подпирает небо прежняя городская цитадель, ныне тюрьма. Когда-то она была единственным, что уцелело в частью сгоревшем, частью снесенном катком кипятка городе: слишком уж прочно строили самые первые, полторы тысячи лет назад поселившиеся здесь амритианцы. Сагони слышал, с нее и началось строительство нового, уже воцерковленного Медара. Конечно, здания внутри почти все выгорели, а единственную уцелевшую часовенку Амриты перестроили в церковь. Остальные здания тоже отремонтировали — вот только уже не для защиты города, а чтобы было, где держать «грешников, еретиков и язычников», вынимая из них душу. А такие находились снова и снова, хоть и почти все старое население города погибло в Катастрофе.