Подруги
Шрифт:
Они работали обычно все в одной смене. Очень трудно было ночью, сон одолевал беспощадно.
По утрам, когда надо было итти в первую смену, Зою и Полину поднимала Александра Алексеевна.
— Барыни-засони, довольно нежиться, чайник убежал! — гремела она.
Александра Алексеевна, как и прежде, поражала Зою своей неутомимостью. Она вставала раньше всех и для всех кипятила чай. Она бегала за хлебом, за продуктами, на базар за картошкой. Бабушке оставалось только сварить обед. Высокая, худая, ловкая, Александра Алексеевна не знала и не хотела знать, что такое отдых. Зоя завидовала ей. Первые недели она с таким трудом подымалась по утрам с постели, тело ныло от вчерашней усталости, в комнате было холодно, за окном черно…
Гимнастика, испытанное лекарство от сонливости
Чем больших успехов добивалась Зоя на заводе, тем менее достаточными они ей казались. Она попросила секретаря заводского комсомола Мирру хотя бы немного заняться с ней теорией. Мирра часто бывала в цехе, она работала в конструкторском бюро завода. Зоя изучала с ней технологию металла, заправку резцов, училась читать чертежи. Дома она рассказывала обо всем этом своим соседкам. Она все еще сильно уставала, но к ней пришел теперь хороший сон, она обрела свою обычную бодрость, и Полина восхищалась ею. Она не замечала, какие перемены претерпела сама. Не то ей пришлось бы восхищаться и собой, своими энергичными, уверенными движениями, своей новой, решительной походкой, похудевшей и поскладневшей фигурой. Она научилась работать, и даже Александра Алексеевна стала относиться к своей квартирной хозяйке с некоторым уважением.
Как-то Александра Алексеевна купила три билета в театр и пригласила Полину с Зоей. Зоя не пошла. Надо было починить белье, у Димки совершенно изодралась рубашонка. Она не сказала подругам истинной причины — ей нужно было побыть одной. Именно в тот вечер она ощущала огромную потребность в одиночестве. По радио должны были передавать новую симфонию известного композитора-ленинградца. Ей хотелось побыть наедине с большой, настоящей музыкой, омыть в ней изболевшуюся душу. Дима спал. Сидя у стола с работой в руках, она жадно слушала милую, светлую песню скрипок и вспоминала свою жизнь с Артемам, димкино раннее детство, забавные шалости Мишука… Резкие звуки барабана тревогой отдались в ее сердце. Она почуяла в мгновенно вскипевшей, забушевавшей музыке страшную тему войны. Бушевал оркестр, и бурей наполнилась комната. Зоя скомкала свое рукоделие. Широко раскрыв глаза, она подалась вперед, будто собралась бежать куда-то от этого ужаса, от этого налетевшего на сиявшую летним днем благоухающую землю, шквала войны, страшного хаоса, неумолимого, губительного…
Ей стало страшно, захотелось выключить репродуктор, но она замерла перед ним с поднятой рукой. Оркестр заиграл реквием. Он притих. Он говорил шопотом скрипок о великой, неутешной скорби. У Зон выступили на глазах слезы. Ей представились люди, молодые, светлые, что шли, что летели навстречу смерти, глядя ей прямо в глаза. Их нет больше. И ее Артема тоже нет. Осталась вот эта музыка — скорбная, прекрасная музыка…
Она в изнеможении опустилась на стул. Слезы лились но лицу. Она слышала, как рыдает фагот, и не замечала своих слез. Она плакала впервые за эти страшные, тяжкие полгода. И когда в оркестре вновь возникла мужественная песня жизни, Зоя легла головой на стол и разрыдалась еще сильнее, по-детски закрыв ладонями лицо.
Так она и уснула в слезах, у стола, уронив на пол димкину рубашонку.
ПАРТБИЛЕТ
Большевики — народ, который умеет бороться, не щадя своей жизни.
В сумерки лесом на лыжах Артем возвращался из политотдела в свою часть. Было так тихо, что близость фронта казалась неправдоподобной, и воспоминание о вчерашнем бое удивляло его. Думалось, настал выходной день, и он бродит, как бывало, по знакомому загородному парку, разыскивая умчавшуюся куда-то жену. Сейчас она вынырнет к нему навстречу, вон из-за того поворота, разрумянившаяся, с синими до черноты глазами,
в пламенно-красном костюме. Он поспешит к ней, обнимет с ходу, расцелует на морозе. Медленно, рядом, усталые и счастливые, побредут они домой…Артем, хмурясь, старался отогнать эти воспоминания. Настороженно вглядываясь в кусты, он нащупывал время от времени кобуру у пояса. Ни лес молчал, небо молчало, и воспоминания вновь овладевали им. Вспомнился тот страшный день, когда товарищ, которого он встретил в штабе, рассказал о гибели его семьи, о том, как он хотел увезти с собой Зою и ребят, но кругом все горело, и к дому невозможно было приблизиться. Там погибло много народу…
Пошатываясь, точно пьяный, ушел Артем в лес. Он споткнулся в темноте о какой-то пенек и раскроил себе лоб. Сутки провалялся без сознания. Его хотели отправить в госпиталь, но он удрал в свою часть. Ребята из танка стали с тех пор самыми близкими людьми.
Вот и сегодня они встречали его у околицы.
Они стояли втроем, в обнимку, на синем снегу, чисто выбритые, румяные. Он приметил их, когда спускался с горы, и нахмурился. У него была такая привычка, — хмуриться, когда сердце улыбалось.
«Ишь, мальчишки, — с любовью подумал Артем, — какие нарядные…»
Командиру их экипажа, рослому, молчаливому сибиряку, Васе Кучумову было 23 года. Механик-водитель Миша Туркин, смуглый, с белыми волосами, колхозный тракторист; башенный стрелок Роман Островов, шахматист и философ, — были еще моложе. Все они гордились, что в их экипаже, вместе с ними воюет такой опытный, повидавший виды человек, как радист лейтенант Тарасенко.
Вот уже сколько месяцев носились они вчетвером по полям сражения в стальном брюхе своей послушной машины. Сколько раз вставала перед ними смерть — неумолимая, цепкая. А они либо хитростью увертывались, либо напролом шли, кромсали гусеницами ее старинную, выщербленную от долгого употребления косу.
…На фронте говорят так: если у тебя есть возможность поспать, не теряй ни одной минуты, ложись и спи до тех пор, пока это допустимо. Если есть возможность поесть, ешь немедленно, не дожидаясь, когда у тебя появится аппетит; если представился случай посидеть вечером с друзьями, распить бутылку коньяку — немедленно воспользуйся таким случаем. И они, конечно, воспользовались. Потому и поджидали с таким нетерпением своего старшего товарища.
В землянке было жарко натоплено. Миша чудесно испек на огне картошку.
Роман затянул любимую свою песню о бродяге, что брел с Камчатки через Сибирь. Остальные тихо подтягивали.
— А что, ребята, — оборвал вдруг Роман свою песню, — неужели есть где-то на свете большие юрода, большие дома, с кроватями, диванами и прочей чертовщиной, с чистыми простынями, с подушками, театры есть, нарядные женщины, а?
— А то как же! — ухмыльнулся Артем и задумался.
— Народ, а народ… — негромко сказал Миша Туркин и потеребил по привычке свой белый чуб. — А знаете, какое нам завтра дело предстоит? Скажите ваше слово, сыны комсомола!
— А на что оно, слово! — мечтательно отозвался Роман. Он сидел у печки, озаренный неярким пламенем. — Вот пойдем в дело, там скажем свое слово. Так военным людям полагается?
Артем молча обнял Романа за плечи.
…И вот мчит их огромная машина через воля и овраги, лесом и деревней, застывшей рекой и реденькой береговой рощей. Промчали большое, выгоревшее село. Танк остановился: у обгорелого сруба стояла виселица, — тонкая девичья фигурка в клетчатом платье, с опущенными плечами, светлыми косами качалась на ветру. Девушка смотрела на танкистов зелеными, смелыми и страдальческими, застывшими глазами. Ее маленькие ноги были покрыты язвами.
— Она не сдалась, — сказал Миша, ни к кому не обращаясь.
Они ворвались в городок неожиданными, страшными для врага гостями. В панике, полуодетые, метались немцы по улицам. А танк бил из пушки, из пулемета, давил их гусеницами — разъяренный, умный и ловкий.
Когда немцы немного опомнились, Кучумов был уже на окраине города. Танк поднимался в гору, к лесу. И тут его настиг удар противотанкового орудия. Туркин громко выругался, причем услышал свои крепкие слова лишь он сам. Машина стала.