Чтение онлайн

Старик посмотрел на меня и спросил:

– Знакомый, что ли?

– Друг, - ответил я.

– Хороший человек был, потому и умер легко. Взял он Антонова за плечи, сказал младшему:

– Ну-ка, подмогни. Берись за ноги.

Они положили его в телегу осторожно и аккуратно, выказывая явное уважение.

Когда я уходил, старик сказал:

– Ты не горюй. С нами еще незнамо что будет, а экой смерти-то позавидовать можно...

ВЫХОД ИЗ ОКРУЖЕНИЯ

Стрелковая дивизия попала под молот немецкого наступления, на какое-то время, которое показалось нам вечностью, задержала его, но, не выдержав многократного

превосходства во всем, распалась как соединение.

Сначала она действовала частями, потом расползлась, будто по швам, и, окончательно потеряв равновесие, отчаянно отражала врага мелкими группами и отходила, затравленная, обескровленная.

Убитые бойцы, командиры и политработники, наспех захороненные или оставшиеся лежать, забытые там, где их настигла смерть, обозначали пути отхода наших войск на восток. Раненые шли вместе с войсками и с поля боя не уходили. Командиров, которые не могли двигаться, красноармейцы несли на руках.

Нечего греха таить, кое-кто из наших оставался в лесах и болотах, чтобы переждать и испытать судьбу. Но таких было немного.

Потом в высших штабах несуществующую дивизию расформируют, отберут у нее номер, и она не только фактически, но и юридически перестанет существовать. И о ней забудут, будто ее никогда не было, хотя для конечной победы над врагом она сделала не меньше, чем другие дивизии, вошедшие в историю как победители.

Я в то время был командиром пулеметного взвода, тем самым средним командиром, который в бою живет, как считают военные историки, в среднем четыре дня. Тогда я, конечно, не знал, что вероятность выжить в этих условиях так ничтожно мала. Теперь-то ясно: судьба милостиво обошлась со мной.

Взвод, который я выводил из окружения, таял на глазах. В ежедневных стычках с немцами один за другим гибли мои бойцы.

Однажды мы неожиданно наткнулись на мотоциклистов и в редких кустарниках, где пытались было укрыться, вынуждены были принять бой. Из трех пулеметов "Максим" мы немало уложили врагов.

Когда кончились патроны, отошли. Не бежали, а отошли, отстреливаясь на ходу из винтовок. Из пулеметов вынули замки и забросили подальше. Когда вбежали в лес и отдышались, оказалось, что в кустарниках осталось пятеро наших.

Потом нас обстреляли на мосту. Четверо, идущих впереди, были расстреляны немцами из пулеметов: они упали на настил да так и остались там, а остальные бросились в реку. Немцы и по плывущим долго стреляли. К восточному берегу течением прибило только семерых. Несколько бойцов утонуло.

Нужно было срочно уйти в лес. В редком кустарнике нас могли запросто обнаружить. По дороге, которую надо было перейти, то и дело с грохотом проскакивали немецкие машины. Мой связной перебежками выдвинулся в канаву. Когда мы заскочили в нее и укрылись там, связной приподнялся, пригибаясь, вышел на проезжую часть, выпрямился, крикнул:

– Нет никого!

И в этот же миг, подпрыгнув, упал, а мы услышали очередь выстрелов. Внутри у меня будто провалилось все куда-то. Связной лежал неподвижно, поджав под себя ноги, схватившись руками за живот. К нему подкатили мотоциклисты и, не останавливаясь, открыли вправо и влево ожесточенный огонь. Тысячи пуль крошили, рубили, резали все по сторонам.

Мы прижались к самому дну канавы и ждали, когда их нечистая пронесет. Но им не было конца. Один из нас не выдержал, метнулся из канавы к кустам и сразу был убит

наповал. Несколько мотоциклистов проскочили по обочине дороги и с ходу обстреляли канаву, в которой мы лежали. Не знаю, заметили они нас или нет. Может, заметили, но торопились. Когда мотоциклисты наконец-то исчезли, я поднялся, ощупал себя и, увидев лежавших бойцов, спросил:

– Живы?

Никто не ответил. Я обошел всех пятерых. Каждого потрогал, послушал сердце и с ужасом понял, что остался один. Как заколдованного, пули обходили меня. Судьба хранила меня незаслуженно, неизвестно для чего берегла.

Я долго сидел в канаве. Мимо снова проносились с треском и шумом мотоциклы, грохотали тяжелые машины. Я фиксировал их в своем сознании, но ничего не предпринимал, чтобы укрыться, спрятаться, уйти от этого несчастного места. Вечерело, подуло холодом, я почувствовал дрожь во всем теле. Солнце заходило за горизонт. Я вышел из канавы и направился к лесу, спиной к заходящему солнцу, на восток, к своим, которые были где-то далеко-далеко.

По лесу я шел долго, уже изнемогал, но все шел. Надо было устать, чтобы потом уснуть.

Наломав лапника и, разложив его под елкой, как этому был научен в училище, я лег, свернулся, но уснул не сразу. Чтобы согреться, повернулся на спину и сквозь ветки, нависшие надо мной, увидел тяжелое небо и многочисленные звезды, высыпавшие в прогалинах между тучами.

Всю жизнь до сих пор земля казалась мне необъятной и величественной. А тут, лежа один, я почувствовал холод от сознания того, что наша маленькая земля затеряна во Вселенной. Разглядывая созвездия, я физически ощутил бесконечность пространства, которое окружает землю, как шарик.

И меня взял озноб. Мне стало страшно оттого, что я такой никчемный и ничтожный, такой маленький и одинокий, и некому мне помочь, и никто меня уже не спасет.

Утром я проснулся от холода. В полевой сумке были сухари. Погрыз их и пошел. Лес наводил на меня ужас. Все казалось, что кто-то наблюдает за мной. Я вытащил пистолет, поставил его на боевой взвод и шагал, прислушиваясь к звукам, всматриваясь в деревья. При каждом звуке неприятно сжималось сердце и наступала невыносимая головная боль.

Вот, думал я, убьют и домой придет сообщение. Отец с горя выпьет и будет плакать и рассказывать, какой у него был хороший и умный сын и какой из него вышел бы большой человек, А мама упадет без сознания и вряд ли переживет эту новость, ибо у нее больное сердце. Я думал об этом, и мне хотелось жить.

За день я устал и изголодался. Устали и болели ноги, руки, грудь, голова, глаза, уши. Все болело, каждый шаг давался с трудом. Шел напрямую, не разбирая дороги, стонал и ругался, проклиная войну и всю жизнь вообще. Из-за шума в голове все вокруг казалось неотчетливым, размытым и тусклым, как в тумане. Интереса не было ни к чему.

Все чаще на память стали приходить мрачные картины прошлой жизни. Обиды и несчастья, которые мне пришлось перенести когда-то, вытеснили из воспоминаний все светлое и радостное, что было в прошлом, Я шел и говорил сам с собой:

– Зачем мне такая жизнь?

Сознание безнадежности, пожалуй, успокоило меня и привело к последней утешающей мысли. Утром, проснувшись от холода и голода, я сформулировал ее:

– Надо кончать.

Я услышал свой голос и воспринял его как чужие слова и обрадовался тому, что кто-то одобрил мое решение.