Под обломками
Шрифт:
Я фыркаю, несмотря на боль, и это почти похоже на смех.
— А ты самоуверенный, да?
Он хмыкает, и я слышу, как он пытается сдержать стон.
— Что есть, то есть.
Я ползу дальше, ориентируясь на его голос. Пыль забивает горло, кровь течёт по руке, но я не останавливаюсь. Лучи света становятся чуть ярче, и я вижу тень — нечёткую, но реальную. Это он? Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но пыль и темнота мешают.
— Артём, — зову я, и мой голос ломается.
— Да, — отвечает он, и теперь я слышу его яснее. — Я вижу тебя.
Моё сердце сжимается от того, как он произносит моё имя — мягко, почти нежно, несмотря на боль. Я стискиваю зубы и ползу дальше, игнорируя, как нога кричит от каждого движения.
Артём выглядит как призрак. Из его правой ноги торчит ржавый прут арматуры, пробивший бедро насквозь, кровь пропитала ткань его брюк, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Его лицо бледное, покрытое пылью, кровь течёт из раны на лбу, стекая по виску и щеке, заливая его серые глаза, которые теперь кажутся ещё более тусклыми. Его левая рука прижата к боку, пальцы сжимают ткань рубашки, где проступает тёмное пятно — ещё одна кровоточащая рана. Он дышит тяжело, каждый вдох — как борьба, но его глаза, несмотря на всё, находят мои, и в них нет паники, только усталое упрямство.
Я ахаю, горло сжимается, и я подползаю ближе, игнорируя боль в своей ноге. Мои руки дрожат, когда я касаюсь его плеча, пытаясь убедиться, что он реальный, что он всё ещё здесь.
— Немного? — вырывается у меня, голос дрожит от ужаса и гнева. — Ничего страшного?
Он смотрит на меня, и уголок его губ едва заметно приподнимается, как будто он пытается улыбнуться, несмотря на всё.
— Покажи ногу, — говорит он, игнорируя мои слова, его голос хриплый, но всё ещё властный, как будто он всё ещё хирург, а не человек, истекающий кровью.
Я фыркаю, почти истерически, и сажусь рядом, опираясь на ту же стену, что и он. Моя нога пульсирует, опухшая, багровая, но я не могу отвести взгляд от него — от арматуры, от крови, от его бледного лица.
— Ногу покажи, — повторяет он, и в его голосе появляется раздражение, как будто я пациент, который спорит с врачом.
Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его раны — они хуже, намного хуже, чем мои. Но он сидит, смотрит на меня, и его глаза требуют, чтобы я подчинилась. Я сглатываю, отворачиваю взгляд и вытягиваю ногу, морщась от боли. Джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая, и я знаю, что это плохо, но рядом с ним мои травмы кажутся пустяком.
Он наклоняется чуть ближе, насколько может, и осматривает мою ногу, его взгляд становится холодным, профессиональным, несмотря на кровь, текущую по его лицу. Он морщится, и я вижу, как его рука, сжимающая бок, дрожит.
— Это плохо, — говорит он, и его голос твёрдый, несмотря на слабость. — Если срочно не снизить давление, ты потеряешь ногу. А учитывая, что мы тут… — он делает паузу, кашляет, и я вижу, как его лицо искажается от боли, — ты умрёшь раньше, чем тебе её отрежут.
Я замираю, его слова бьют, как молот. Умру? Я смотрю на него, на его раны, на арматуру, торчащую из его ноги, и чувствую, как паника снова накатывает. Он говорит о моей смерти, но сам выглядит так, будто в шаге от неё.
— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — А ты? Что с тобой?
Он откидывается обратно на стену, закрывает глаза на секунду, как будто собирает силы.
— Не о том думаешь, — отвечает он, и его голос тише, но всё ещё твёрдый. — Сосредоточься. Нам нужно продержаться, пока нас не найдут.
Я хочу кричать, хочу сказать ему, что он врёт, что он не в порядке, что я не могу потерять его, но его взгляд заставляет меня замолчать. Он смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не боль, а что-то, что я не могу разобрать. Решимость? Надежда? Я не знаю. Но я киваю, потому что другого выбора нет. Мы здесь, под обломками, и всё, что у нас есть, — это мы, друг
у друга.Глава 14
Настоящее время. 29 октября
Я снова сижу на том же жёстком стуле в кабинете Максима, вцепившись пальцами в край свитера, будто это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части. Воздух в комнате тяжёлый, несмотря на открытое окно, через которое врывается влажный петербургский холод. Пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, как будто кто-то разлил сироп. Мужчина сидит напротив, его голубые глаза, обычно искрящие лёгкой насмешкой, сейчас серьёзны, почти неподвижны. Его пальцы лежат на планшете, но он не смотрит на экран — смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и внимательный, заставляет моё сердце колотиться быстрее, чем я хочу.
— Елена, — начинает он, и его голос, обычно лёгкий, с оттенком шутки, теперь твёрдый, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Мы закончили обследования. Я знаю, почему ты ничего не чувствуешь.
Я замираю. Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как бетон, под которым я когда-то лежала. Знает? Мои пальцы сильнее сжимают свитер, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони даже через ткань. Я ждала этого момента с того дня, как вошла сюда две недели назад, но теперь, когда он наступил, я не уверена, хочу ли слышать дальше. Что, если это что-то, что я не смогу исправить? Что, если это я сама — сломанная, неправильная, как я всегда боялась?
— Что… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь скрыть дрожь. — Что это значит?
Максим откидывается на спинку кресла, его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает что-то — не жалость, а скорее понимание, как будто он знает, как сильно я боюсь. Он кладёт планшет на стол, скрещивает руки и начинает говорить, его голос ровный, профессиональный, но с лёгкой теплотой, которая не даёт мне утнуть в панике.
— У тебя повреждение нервных окончаний, — говорит он, и каждое слово звучит как приговор, но он продолжает, не давая мне времени провалиться в свои страхи. — Скорее всего, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое не заметили раньше. Это влияет на чувствительность в области таза, блокирует сигналы от нервов к мозгу. Поэтому ты ничего не чувствуешь — физически. Но это не психологическое, Елена, и не что-то, что делает тебя "неправильной". Это физиология, и мы можем это исправить.
Я моргаю, пытаясь осознать его слова. Повреждение нервов. Исправить. Мой разум цепляется за эти слова, но они скользят, как вода сквозь пальцы. Я открываю рот, чтобы спросить что-то, но вместо этого шепчу:
— Травма? Какая травма?
Максим смотрит на меня, и его бровь слегка приподнимается, как будто он ожидал этого вопроса.
— Не обязательно что-то очевидное, — отвечает он, его голос всё ещё спокойный, но теперь чуть мягче. — Это могла быть микротравма, которая со временем усугубилась. Иногда это случается из-за воспалений, инфекций, даже неправильного лечения в прошлом. Ты упоминала, что была у врачей, но они ничего не нашли. Скорее всего, они просто не копали достаточно глубоко. У нас есть результаты нейрофизиологических тестов и МРТ — всё подтверждает диагноз.
Я киваю, хотя в голове пусто. МРТ, тесты, нервы — всё это звучит как что-то из медицинского сериала, а не из моей жизни. Я вспоминаю, как ходила к гинекологу в своём городке, как сидела в холодном кабинете, пока женщина в белом халате равнодушно листала мои анализы и говорила: «Всё в порядке, просто расслабьтесь». Расслабьтесь. Как будто это было так просто. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как злость — на тех врачей, на себя, на Виктора, который отмахнулся от моих слов — смешивается с облегчением. Это не я. Не моя вина. Это то, что можно починить.