Побег
Шрифт:
Армель закрыл глаза. От усталости и сгустившегося сумрака черты его словно стерлись.
— Человек может все понять, если с ним бог, — ответил он.
Армель и Легрэн попали в лагерь в числе первых. И у Легрэна больше не было на свете ни одного друга. Он готов был сделать все, что в его силах, лишь бы это бескровное ангельское лицо обрело покой. Лицо друга внушало ему нежность и жалость; то были единственные узы, связывавшие его с людьми. Но в нем жило еще одно чувство, более сильное и непреодолимое, и оно мешало ему поддаваться заклинаниям Армеля.
—
Шум в дверях барака помешал Легрэну договорить. Вошла еще одна куртка.
— Меня зовут Филипп Жербье, — сказал вновь прибывший.
Полковник Жарре дю Плесси, аптекарь Обер и коммивояжер Октав Боннафу поочередно представились.
— Не знаю, мосье, что вас сюда привело... — сказал полковник.
— Я тоже этого не знаю, — сказал Жербье со своей обычной усмешкой.
— Но я хотел бы, чтобы вы сразу же узнали, почему здесь оказался я, — продолжал полковник. — Я заявил в кафе, что адмирал Дарлан — олух. Да-да.
Полковник театрально выдержал паузу и уверенно заключил:
— Сегодня я могу добавить к сему, что маршал Петен — еще один олух, ибо он позволяет морякам издеваться над солдатами. Да-да!
— Вы-то, полковник, по крайней мере страдаете за идею! — воскликнул коммивояжер. — А я просто пошел по служебным делам на площадь, и надо ж было, чтобы там как раз в это время началась голлистская демонстрация.
— А со мной, — перебил аптекарь Обер, — и того хуже. — Он вдруг повернулся к Жербье: — Знаете ли вы, что такое снаряд Малера?
— Нет, — ответил Жербье.
— Вот это всеобщее невежество меня и погубило, — подхватил Обер. — Снаряд Малера, мосье, это сосуд яйцевидной формы, предназначенный для химических реакций под высоким давлением. Я занимаюсь химической экспертизой, мосье. Я не мог обойтись без снаряда Малера. На меня донесли, будто я изготовляю мины. Мне так и не удалось добиться, чтобы власти выслушали меня.
— Властей больше нет, есть только олухи! — сказал полковник. — Да-да! Они лишили меня пенсии.
Жербье понял, что ему предстоит выслушивать эти истории сотни раз. С изысканной вежливостью он спросил, какое место будет дозволено ему занять. Полковник, исполнявший обязанности старосты, указал на свободный матрас в глубине. Жербье перенес туда свой чемодан и подошел к двум другим обитателям барака. Он протянул руку Легрэну. Тот назвал себя и сказал:
— Коммунист.
— Уже? — спросил Жербье.
Легрэн густо покраснел и торопливо ответил:
— Конечно, я еще слишком молод, и потому мне не могли выдать партийный билет, но дело от этого не меняется. Меня арестовали вместе с отцом и несколькими товарищами. Их упекли в другой лагерь. Видно, здешний режим посчитали для них слишком легким. Я просил отправить меня вместе с ними, но меня оставили здесь.
— И давно это произошло? — спросил Жербье.
— Сразу после перемирия.
— Значит, вы здесь почти год, — сказал Жербье.
—
Я в лагере самый старый, — сказал Роже Легрэн.— Самый древний, — улыбаясь, поправил Жербье.
— После меня идет Армель, — продолжал Легрэн. — Вот он лежит... Учитель.
— Спит? — спросил Жербье.
— Нет, он очень болен, — прошептал Легрэн. — Проклятая дизентерия замучила.
— А в больницу? — спросил Жербье.
— Нет мест.
У их ног раздался слабый голос:
— Не все ли равно, где умирать?
— Как вы здесь оказались? — спросил Жербье, наклонившись к Армелю.
— Я заявил, что не буду учить детей ненависти к евреям и англичанам, — сказал учитель; ему тяжело было даже открыть глаза.
Жербье выпрямился. Он ничем не выдал своего волнения. Только губы слегка порозовели.
Жербье поставил свой чемодан у изголовья матраса. В бараке не было ни мебели, ни какой-либо утвари, если не считать непременной параши.
— Раньше здесь было все, что могло понадобиться немецким офицерам, — сказал полковник. — Но они так и не появились, и комендант с охраной забрали себе все мало-мальски ценное, а остальное пошло в бараки спекулянтов с черного рынка.
— Вы играете в домино? — спросил у Жербье аптекарь.
— К сожалению, нет, — ответил Жербье.
— Можем научить, — предложил коммивояжер.
— Большое спасибо, но я совершенно туп в этом отношении, — сказал Жербье.
— Тогда просим нас извинить, — заявил полковник. — Мы как раз успеем закончить партию до темноты.
Стемнело. Охранники произвели перекличку, заперли двери. В бараке стало совсем темно. Легрэн дышал тяжело, с присвистом. Учитель негромко бредил в своем углу. Жербье подумал: «Комендант лагеря не так уж глуп. Сунул меня в мешок с тремя дураками и двумя смертниками».
■
Когда наутро Роже Легрэн вышел из барака, шел дождь. Но несмотря на дождь и на пронизывающий холод — здесь, на голом плато, открытом для всех ветров, в это апрельское утро было особенно холодно, — Жербье, голый, в одних башмаках и обмотанный вокруг бедер полотенцем, занимался утренней гимнастикой. У него была матовая кожа, сухое и крепкое тело. Мускулов не было видно, но их игра, четкая и слаженная, создавала впечатление монолита, который невозможно расколоть. Легрэн с грустью смотрел на Жербье. Утренняя гимнастика... У Легрэна при первом же глубоком вдохе легкие начинали свистеть, как прохудившаяся футбольная камера... Жербье крикнул ему между двумя приседаниями:
— Уже на прогулке?
— Иду на лагерную электростанцию, — сказал Легрэн. — Я там работаю.
Жербье закончил приседания и подошел к Легрэну.
— Хорошее место? — спросил он.
Яркий румянец залил впалые щеки Легрэна. Только эта способность мгновенно краснеть и выдавала его молодость. В остальном он держался как взрослый; постоянные лишения, тюремный режим, а главное, напряженная работа ума, непрестанный бунт мыслей и чувств заострили его черты, лицо раньше времени возмужало.