Шрифт:
Рассказ
После копченой трески яблоко казалось особенно сладким. Лукин сделал последний укус и бросил огрызок под ноги.
– Алеша, мусорить нехорошо, – укорила его Вера Павловна. Воспитательница собрала разлетевшиеся по асфальту косточки и заботливо отнесла их к урне, а когда вернулась, погладила Лукина по голове и повторила: – Нехорошо, Алешенька. Посмотри, как чисто. Видишь, дяди убираются?
Лукин посмотрел и действительно увидел. Вокруг фонтана, помахивая жидкими метлами и обмениваясь светлыми улыбками, медленно передвигались три фигуры в оранжевых
Один из дворников снял широкие, как штаны, рукавицы и, деликатно промокнув ими лоб, направился к девушке в серой форменной курточке.
– Пожалуйста, товарищ, – учтиво произнесла та, приподнимая марлю над деревянным лотком с ровными рядами бурых бутербродов.
– Нет ли пирожков? – поинтересовался мужчина.
– Каких именно?
– С капустой.
– С капустой нет, – кротко ответила коробейница.
– А что есть?
– Килька, – девушка кивнула на темные ржаные прямоугольники и зачем-то уточнила. – Дальневосточная.
– Мне бы капустки…
– Сегодня четверг, – напомнила серая курточка.
– Ах, да. Ну что ж… – Мужчина надел варежки и подхватил оставленную метлу.
– Возьмите рыбку, товарищ! – крикнула ему девушка через площадь.
– Сожалею, но у меня язва, – отозвался, виновато улыбнувшись, дворник.
Очередь зашевелилась, и Лукин на два шага приблизился к кильке. Он вдруг возжелал сырого от соуса хлеба и головастых малявок с тающими во рту хребтами, но после конфуза с огрызком боялся вновь допустить какую-нибудь оплошность.
– Знаешь этого дядю? – негромко спросила воспитательница.
Он не знал, но по трепету в ее голосе догадался, что дяденька – человек не простой. Лукин принялся мучительно перебирать в памяти лики членов Народного Собрания.
– Ты ведь уже большой мальчик, – разочарованно проговорила Вера Павловна.
– Космонавт? – ляпнул он первое, что пришло на ум.
– Ну конечно! – обрадовалась она. Кожа на ее лице натянулась, и губы приоткрыли мелкие зубки в черных пломбах. – Тихона Константиновича вчера по телевизору показывали. Откуда он вернулся? Ну-ка?..
– С Марса!
Теперь Лукин вспомнил. Дяденька действительно выступал в программе «Космос – народу», только там он был не в трудовом комбинезоне, а в настоящем скафандре с трубочками, застежками и всякими другими чудесными штуками. Он сказал, что на Марсе никто не живет, потому что они все вымерли от экологии и классовой несправедливости. А еще Тихон Константинович рассказывал про то, как проходил полет, и про то, как он кушал из тюбиков. Лукину сразу стало ясно, почему космонавт отказался от бутербродов.
– Если будешь слушаться и примерно учиться, тоже вырастешь героем, – пообещала воспитательница.
– И смогу совершить подвиг? – восторженно спросил Лукин.
– Обязательно, – ответила она.
На площадь вынесли еще один столик, и длинная колонна организованно распалась на две половинки. Лукин вместе со всеми прошел метров тридцать, пока не уперся в хвост новой очереди. Лоток с килькой остался позади, зато рядом появилось оцинкованное ведро с красными, пахнущими дождем яблоками.
– Не
подскажете, что сегодня дают? – обратилась Вера Павловна к худой женщине, угощавшей людей фруктами.Лукин удивился такому вопросу, ведь тетенька раздавала яблоки, да и что могли давать в четверг кроме яблок, трески и кильки? В пятницу будет кефир и рассыпчатый, как сухая земля, творог, а в субботу – огурцы и сладкий перловый пудинг. Припомнить, что будет в воскресенье, он не успел, поскольку женщина утерлась надетым поверх серой куртки фартуком и сказала:
– Не знаю. Должно, оперу. Ну да, раз я выходная, балета не будет… Точно, оперу, – добавила она, подумав.
– Сама Лапова, – благоговейно шепнула воспитательница, трогая Лукина за плечо. – Автограф попросить бы. Жалко, я карандаш не взяла.
Оранжевые дворники сгребли мусор в плетеную корзину и куда-то ее понесли. На площади не осталось никого, кроме двух лоточниц, двух раскладных столов и двух же очередей. В голове у Лукина все вертелось странное слово. Он не знал, что такое «опера», но догадывался: чтобы ее, «оперу», увидеть, нужно подойти к столику и получить бумажку, называемую билетом. Потом зайти в театр, и вот там, внутри, она и будет – «опера». Со свойственным детям примитивным рационализмом Лукин подумал, что «оперу» можно показать прямо на улице, тогда людям не придется томиться в длинной очереди, но он снова решил промолчать, поскольку уже привык, что над его советами только смеются.
Колонна продвинулась на метр или два и затопталась на месте, однако здесь скучать оказалось намного интересней: толстый дядька сдвинулся в сторону, и Лукин увидел театр. Вера Павловна сказала, что он большой, хотя Лукин это понял и без нее. Домище был таким огромным, что его поддерживали несколько белых столбов. Еще Лукин прикинул, что если снять с крыши чугунных лошадей, тогда и пару столбов можно будет убрать, но развить эту мысль он не успел, потому что перед театром поставили третий стол, и очередь пошла веселее.
Теперь Лукин каждые несколько секунд делал маленький шажок, который неизменно отвлекал его от раздумий, и всякий раз, переставляя ноги, он был вынужден начинать с одного и того же. Если лошадь весит сто килограммов, тогда две лошади весят двести, а три…
Его подтолкнули в спину, и он опять сбился.
– Не бойтесь, товарищи! Все успеете! – объявили впереди. – Пока зал не наполним, не начнем.
Раз сказали, что все успеют, значит кто-то точно опоздает, смекнул Лукин и неожиданно для себя заволновался. Проторчать столько времени у театра и не попасть на «оперу» было бы обидно. Он бросил свои расчеты и принялся тихонько подпрыгивать, пытаясь определить, далеко ли до стола с билетами.
– Стой смирно! – одернула его воспитательница.
– Я увидел! – воскликнул Лукин.
– Что ты там еще увидел?
– Там плакат над дверью. И написано. Это и есть «опера»?
– Нет. Плакат – это плакат, а опера – это опера.
– Потому что плакат снаружи, а «опера» – внутри? – спросил Лукин.
Он снова чем-то огорчил Веру Павловну и теперь пытался ее порадовать своей проницательностью.
– Отстань, – раздраженно бросила она.
– А что там написано? – не унимался Лукин.