Плот у топи
Шрифт:
На улице сумрак является иначе. Вот и сейчас Житковский не заметил, как стемнело. И только тупо осознал: да, уже вечер, и нихера не видно толком. Единственное, что мог разглядеть, – это силуэт элитного дома, который стал черным, как и гладь водохранилища.
Рука потянулась к сумке и зашарила там. Бутылка нашлась сразу, Антон выдернул ее и поставил на парапет. Дальше в сеточке было пусто. Житковский посмотрел под ноги в надежде увидеть плавленый сырок, но закуски и след простыл. Пить на пустой желудок не хотелось. Ладно бы еще нормально с утра поел. Так нет ведь – наверняка буду блевать. Это если ты человек здоровый, еще ничего. А когда гастрит, накрывает внезапно – и начинается карусель, домой так просто не добраться.
Вблизи,
На том месте, где недавно крутилась ворона, лежали светлые крошки. Нагнувшись, Антон сразу узнал знакомый кислый запах, которого ему сейчас так не хватало.
Вот б…я, сырок…
Он взял одну крошку и положил на язык.
Мысль о том, что она, возможно, побывала в клюве грязной птицы, не вызвала у Житковского никакого отвращения. Он даже испытал чувство духовной близости, так как, по сути, был таким же вольным странником – вонючим, немытым и никому не нужным расп…здосом, как эта черная тварь с клювом вместо рта.
Он посмотрел на бутылку, увидел, что в ней осталось чуть меньше половины, и облизнулся. Проблему нужно было как-то решать. Житковский повернул пробку по часовой стрелке и приготовился пить. Но в этот момент почувствовал слева новое присутствие.
Вороны на асфальте не было, но в темноте явственно проступало очертание силуэта, который становился все больше. Тень надвигалась, и на секунду Антону почудилось, что она плывет, потому что не было слышно шагов.
Тень поравнялась с Антоном, и он узнал в ней мальчика с прической-гнездом. С виду ему было лет 10. Обычный ребенок, попытался успокоить себя Житковский. Но зачем он надел в такой поздний час светозащитные очки? И зачем этот странный галстук в расцветке георгиевской ленты поверх майки? И что у него вообще на ногах? Почему вместо ботинок тряпичные красные мешочки, обвязанные вокруг голени веревками?
– Ты чего так поздно шляешься? – Житковский попытался не смотреть мальчику в очки и перевел взор на забавную прическу.
– А я, дяденька, барбариски ищу. Не знаю, куда задевались. Мама купила только. А их нет. Не знаю прямо. А что это у вас такое?
Житковский обернулся и увидел возле своей сетки на парапете белый кулек. Точь-в-точь такой же, какой он сегодня оставил рыжеволосой профурсетке на кассе. Сердце Антона екнуло, за воротником стало мокро, но блюститель чистоты решил не подавать виду и протянул кулек мальчику.
– Может, вам отсыпать? – развернув кулек, улыбнулся мальчишка.
Житковский ни о чем не думал. Он просто кивнул и вытянул ладонь, на которую тут же упало несколько шуршащих конфет. Так же автоматически Антон сжал барбариски в кулак.
– Спасибо, дядя! – мальчик задорно развернулся и вприпрыжку побежал туда, откуда явился – в вечер и тьму. Мгла поглотила его тень, и теперь можно было лишь слышать, как шаркают об асфальт пакеты вдали.
***
Как же это так случилось, думал Антон, что я остался совсем один? Ни друзей, ни знакомых. Никого – даже врагов.
Он разжал кулак и посмотрел на барбариски. Подошел к воде и поднес бутылку к губам. Прозрачная жидкость тут же обожгла горло. На этот раз привкус «Водолея» почти не ощущался, водка побежала по телу, как дождевой поток по водостоку, и расплескалась в животе.
– Эй, Эдик, ты помнишь? – обратился в пустоту Антон. – Помнишь, как ты на краю крыши повис, а я тебя тащил? Август стоял. И мы пошли самолетики пускать у твоей бабки. А вверху была черепица, –
Антон говорил уже не про себя, а вслух. – И мы запускали ТУ из газетной бумаги, а потом ты поскользнулся и покатился вниз. Чего молчишь, Эдик? Где б ты сейчас вообще был, если б не я? Лежал бы давно на Московском кладбище, а не в комитете архитектуры салями жрал… Так ты ж, гад, даже не звонишь! Сколько лет прошло, так хоть позвонил бы, поинтересовался, как там твой дружбан Антоха поживает. Не, я понимаю, тебе некогда! Ты у нас человек деловой, не доеб…сь! Тебе ж нужно пожрать в ресторане, а потом подтереться проектом молодого архитектора! И в спортзал успеть. А потом – к любовнице. Тьфу, б…я!Житковский развернул обертку и попробовал конфету. Барбариска защелкала на языке и разлилась сладким.
В элитном доме на горизонте кое-где горели окна. Должно быть, бухали стройбаны или сторож. Антон смотрел в темноту и думал, что ночью люди все-таки не спят. Ночью люди бегут и бегут по кругу. Днем они хоть могут что-то контролировать или делать вид. А ночью эти законы не действуют. Человек проваливается – и уже больше не принадлежит самому себе. Он не контролирует потовыделение, слюну, храп, рефлексы. Вся его сущность в такие минуты мчится вперед, теряя жидкость, но прямая замыкается каждый раз, когда человек открывает глаза. На его подушке остаются желтые следы от вытекшей за ночь слюны. И он не может сказать, что происходило с ним в эти шесть часов. Почему он так изможден, куда он бежал, что тело потеряло столько жидкости? Человек не в силах понять. И только когда он возвращается к ежедневной рутине, его существо впадает в сон – контролируемый и предсказуемый.
Сладкая слюна плавала между зубов Житковского. Он чувствовал, как бурление внутри усиливается, словно он бутылка «Советского шампанского», которую только что хорошенько встряхнули. Жидкость выступала из пор. Заставляла прилипать майку к спине. Скатывалась из краешков глаз по щекам и повисала на подбородке. Антон плакал. Потому что вечер сегодня был теплым. И было хорошо. И на донышке еще оставалось на глоток. А в запасе было две барбариски.
Он подумал сейчас одновременно обо всех, кто был когда-то в его жизни. Вспомнил уставшее больное лицо мамы и ее узкие глаза. В памяти всплыл Эдик на крыше, а потом бляха на ремне прапорщика Забайло. Он вспомнил вкус первого портвейна и единожды отведанного «Джима Бима».
Еще он вспомнил, как три года назад стоял на этом же месте с лыжной палкой в руке. Рядом с ним был пакет мусора, а на асфальте лежало тело пятилетней девочки с неестественно вывернутой набок ногой. На девочке был сиреневый сарафан, желтые гольфы и белые сандалии. В ее русых волосах расползся медузой алый бант. А по горлу шла сплошная черная линия. Кожа девочки была блекло-голубого цвета, губы приоткрытые, синие. Но больше всего Житковскому запомнились сомкнутые веки в ниточках тонких вен. Девочку достали из воды в полшестого утра. Милиция потом сказала, что это было убийством на бытовой почве. Отец утопил дочь из-за того, что та не хотела ложиться спать.
Внутри Антона забурлило, он согнулся, как сломанная спичка, и его стошнило в черную бездну водохранилища. Из Житковского текла зеленая жидкость. Лужа вечности была как никогда, близка.
Владимир Козлов «Белый лимон»
Я открыл глаза и посмотрел на потолок. Он был в подтеках, возле трубы батареи краска начала отслаиваться. В окне не было видно ничего, кроме листьев. Некоторые уже пожелтели. Оля спала, повернувшись к стене.
Я встал, прошлепал босыми ногами к окну по коричневым доскам пола. За зеленью по улице с грохотом проезжали газоны и ЗИЛы. Я вспомнил конец августа перед десятым классом. Тогда я в последний раз ходил в школу за учебниками на следующий год, а по улице Челюскинцев так же грохотали грузовики. Это был восемьдесят восьмой год: прошло уже восемь лет.