Плот у топи
Шрифт:
Любое слово – информация. Но…
…все белковые и другие биомолекулы клетки представляют собой не только потоки биоорганического вещества, они же образуют и информационные потоки и сети, контролирующие различные биохимические и молекулярные функции живой клетки (организма). Программирование этих потоков и сетей обеспечивается экспрессией десятков и сотен различных генов, объединенных между собой скоординированными управляющими и регуляторными воздействиями…
…нет жизни за пределами жизни. Тело разорвано на части. Тело горит, плавится, сохнет, превращается в пемзу, в шлак. Нет.
– Кай, я хочу на море.
. . . . . . . . .
Здесь и далее курсивом – из статьи
Семен Доркин «Уголь»
Комната – студенческая: дымная, вялая. Наполнив водный пистолет, забегаю в комнату с криком: «На колени, киски, ща рок-н-ролл разольется чертовой радугой по этому курятнику!» – все спят.
Увидел Бориса.
Борис – мой щуплый сосед. Скрипачка, что лежит сейчас подле него, – его девушка Ксения. Бросил Борис Ксению, та побрилась налысо – Борис вернулся.
Первое знакомство с Борисом: я был в коридоре и через неплотно закрытую дверь в ванную увидел его длинный темноватый член, огромный член, нагло взбалтывающий воду, волосатые ноги, неподвижные волосатые ноги – такое знакомство, да.
Борис заимел два высших образования, первый из факультетов – химический… Родители на нефтеперерабатывающем заводе. Но Борис далек от родительского завода – в съемной двушке, в районе около Национальной библиотеки, в Минске. За квартиру он не платит – кантуется у соседки с дредами вместо волос, хозяйствует в ее комнате, когда та уматывает на историческую родину – в Лисью Бухту. Гаже этой Бухты знать места не знаю, не был там никогда – и сохрани Джисус.
«Доброе утро, большой хер», – подумал я и пошел на кухню, заболтать по душам с соседкой, которая, собственно, и была владелицей квартиры. Комнату сдавала, чтоб было на пивко.
Разговор: минский андеграунд, в СПб люди лучше, сплошная скукота везде – обычные темы для ознакомления с нынешней богемой. Питер ваш, кстати, задолбал. Скукота и там, если вы с пивом и дредами. Если вы с пивом, дредами и вегетарианец, вас нужно убить.
Пиво вызывает легкую тошноту, богема или Питер, но 30 минут беседы – и я назад в комнату, ковырять гитару – теплое уютное дно для парня с юношескими травмами и нежеланием идти на компромисс с совестью и одногрупницами ради недолгого хмельного секса.
Когда все свободное время посвящаешь этой глупой затее – дерганию струн – дерганием струн души становится не музыка, а поход или, скорее, побег в магаз за салатом оливье, как позже окажется, приготовленным из бумаги, пластмассы, куриного помета, типа того. Я мог позволить себе такой салат раз в два-три дня с литром кока-колы раз в два похода, зато пачка-полторы сигарет в день, премиальный Lucky Strike с неманского табачного завода, как окажется позже, премиальный «Лаки» производился из какого-то премиального дерьма. Но мне он милей – не вру.
Милей мне и Минск. Бездушный городище, центр – сталинский ампир, все дела, и туча хрущевок да прочих «-евок» вокруг центра. Грузное животное, а не город. Если бы там по известной модели сравнения жили сто человек, то 70 были бы наркоманами, 70 пенсионерами, 70 приезжими студентками, которые сосут наркоманам по любви, а пенсионерам за валюту. Итого: три демографических круга, пересекающихся в центре. Где-то в этом центре находился и я в то утро, проснувшись и не врубаясь, то ли чаю попить, то ли отсосать самому себе.
Вообще-то Минск куда милее, да и я не совсем уж обдолбок: в Штаты собирался через пару месяцев – Work and travel, программа для граждан бедных стран, из которых пора валить, по мнению того, что при Куприне называлось студенчеством. Теперь эту биомассу сложно прозвать, чтобы попытаться, мне пришлось бы отсосать самому себе. Этим утром.
Я частенько доходил до состояний, когда закончить мысль было сложно, когда слова самовольно менялись местами, как в той игре, где дети бегают вокруг стульев, которых на один меньше, чем участников,
и неудачник не занимает свое место после сирены и идет гулять. Но в это утро нах…й ушла вся моя голова, насилуемая месяцем алкоголя и наркоты, по уже известной мечте отсосать себе я не смог, но пенетрация была, точно говорю.Паника. Кумар. Увядание. Зеленые человечки с маленькими сиськами.
Кидаю вещи в большую крестьянскую сумку, звоню прекрасной девушке, любившей меня всем, что внутри и снаружи, говорю, что все, конец, меня не жди, кричу Борису, чтоб помог закидать вещи в сумку; у барыги, что сидит с ним на кухне покупаю, пять плюх гаша – рефлекторно затариваюсь порциями для мягкого, безболезненного спрыга; выбегаю в магазин, покупаю кошелек – впервые не знаю зачем, может, собирался стать менеджером или типа того; складываю туда курево – не зная тогда еще, что господа полицейские первым делом, заподозрив торчка, смотрят кошелек. Берите на вооружение. Плюхи там, остатки денег, зажигалка Zippo в другом кармане. Бензин для нее с собой не беру – обливаю им студенческий билет, уложенный умирать в ванной, поджигаю зажигалку, подношу к студаку – раз-два-три-четыре – чуть полголовы не пожарил.
Вокзал. Поезд.
Четыре часа в поезде до Бреста могут тянуться, как жизнь клерка. Думал о Кате.
Катя. Рыжая шальная мадмуазель. Насколько мужской мозг подлая штука, глазами видишь лямбду: бесконечные оправдания глупыми цитатами девки для девок, растивших розу не для тебя, кретина; рэп какой-то – не «Кровосток». Все видишь, а мозг – собака, ответчик непригодный, враг, из которого свисает, пуская слюни второй враг, превращая все это в милости и поводы для безобидных шуток. Хорошо хоть шутки не выходят безобидными. Джентльменов, потакающих Катям, достаточно и без меня. Плодятся. Лопату им да тачку, долдонам, кастетом в торцы, мычалам. Щурятся морды мыльные, хихикают прихвостни, лакеи, торгаши, хапуги.
Вот что еще в голову дало. В субботу, шестью годами ранее, садясь в пригородный автобус «Радуга», нюхая потных дачников, старость, почти смерть, бабушек с усиками, одинокими волосяными солдатами на подбородках, я ездил к папке. Мать он оставил, когда мне было одиннадцать, презирать его я не додумался – большой он, с сильными красными руками, довольной харей и развалистой походкой. Когда взрослые женщины болтали про то, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны, я с гордостью вспоминал отца, улыбался, типа банан жду от взрослых женщин. Только я приезжал, в мой живот залетали свежие и, нужно признать, крайне грамотно сделанные мюсли, в печи уже пузырился и темнел кусок мяса, как из мультиков, литой такой, никаких аксессуаров. Из старых колонок музыкального центра рубали «Цепеллины», Deep Purple. Стены белые, а после заглатывания пацанского куска мяса – озеро, с пробежкой до него и металлической лестницей у берега, как в фильмах про топовых советских писателей, на дачах, крошками скинутых им со стола партии, подымающихся по этой лестнице к молодой красотке, подающей халат, челяди, сидящей по шею в воде, грея морду, ожидая нового приказа барина. Или чего счастливее – поднять трубку, услышать, что на том проводе говорят что-то про Швецию, Комитет, королеву, премию. И подбежать к барину и крикнуть, что Нобель его, мать его, его Нобель – черта с два.
После озера мне перепадало пиво. Будь я в силах получить сегодня от чего-либо кайф, сходный с целой бутылкой пива в одинадцать (а, ну и остаться живым еще лет 20), я бы бежал за этой штукой, спотыкаясь и падая от банальной торопливости и перевешивания верхней части туловища, как часто в детстве бывает. И побегу, кстати. Есть такая штука.
Брест. Дом.
***
Прибыл – кач: чистая белая комната, наконец-то не съемный клоповник, деревья за окном родные, мертвые деревья, которые я всю жизнь видел. Обед свежий. Кровать, монитор, старые друзья. Как там? Экзистенциальное поражение – не знаю: мягко, тепло, сытно. Смешнее было бы только заделаться клерком. И заделаюсь – вполне себе радикальный ход.