Чтение онлайн

– Оля, неужели бы ты предпочла сладкую ложь? – я позволил стальным ноткам вплестись в слова, не давая ей разрыдаться.

– Дурачье… – ласково пожурила Ольга. – Я ревную… безумно, страшно. Меня душит изнутри, пожирает… больно, – девушка застонала. –Зачем? Разве я хуже их? Разве я... недостойна?

– Ты хоть осознаешь, о чем толкуешь?! – в исступлении вскричал я.

– Да, и прошу об услуге, – с жутким спокойствием подтвердила Ольга. – Прямо сейчас. Пожалуйста, в память о моей жертве.

Тщетно я пытался уловить хотя бы каплю сомнения в ее тоне. Амазонке надоело стоять за разделяющей нас чертой, и только что она перешагнула ее. И не в моих

силах оттолкнуть ее обратно.

Лежа на операционном столе, Ольга уточнила, когда приедет Гильермо – санитар, немой и малограмотный парень, идеально подходящий для доставки без лишних вопросов контейнеров с органами из моего дома в клинику. Кроме всего прочего, Гильермо являлся пылким поклонником Ольги, и сей факт давно стал достоянием общественности.

Я сказал, что из-за нее перенес встречу и он прибудет через час, но девушка потребовала позвонить Гильермо и отменить все. Затем Амазонка велела мне завтра же закрыть клинику, навсегда уехать из города и жениться. А еще – поклясться, что я забуду о своем пристрастии.

Погружаясь в наркоз, Ольга смерила меня проницательным взглядом и слабеющим голосом произнесла:

– Возьми мое сердце. Хочу, чтобы оно было в тебе. Ты давно жаждешь узнать, каково оно вкус, не так ли? – дождалась кивка и закончила чуть различимо: – Мне жаль тебя, любимый…

Серые глаза потухли, и тяжелые веки опустились, а меня обуял панический страх. Как я ни пытался взять себя в руки, испуг снова и снова накатывал ледяными волнами, обдавал душу могильным холодом, выстуживал нутро. Только сердце горячим комочком билось в агонии, и его бешеный стук было гораздо труднее унять, чем справиться с беспричинной боязнью. Мои руки дрожали, инструменты постоянно падали на пол, а колени подгибались, словно под непереносимым грузом.

В себя я пришел спустя вечность, глядя через небольшое прямоугольное окошко на пламя, охватившее накрытое простыней тело.

А на кухне, в окружении привычных предметов, я даже повеселел и, пока готовил, невозмутимо насвистывал все ту же мелодию.

Теперь я отставил пустую тарелку и взял в руки книгу, принесенную Ольгой. «Сердца трех» Джека Лондона. Оригинально. Едва я раскрыл фолиант, как на колени мне упал сложенный вчетверо лист. Книга выпала из рук. Предчувствие сдавило горло удавкой и вернуло тот страх. Трясущимися рукамия развернул лист, от спешки чуть надорвав его, и пробежался глазами по строчкам.

«Милый, прости меня. Я заранее знала, чем все закончится. Не подумай, я тебе доверяю, но, перед темкак прийти, я позвонила в милицию. Большую часть я им рассказала, правда, запутала с адресом, так что у тебя они будут, по моим подсчетам, в одиннадцать. Хочу дать тебе шанс самому решить свою участь. Пойми, если сможешь: это только ради тебя! Спаси хотя бы часть своей души. Надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся. Я люблю тебя».

Мне пришлось перечитать записку трижды, чтобы смысл ее увязался в моей голове с реальностью. Ольга сдала меня. Обманула. «Это только ради тебя!» Спасибо, нипочем бы не догадался.

Неожиданно для самого себя я громко, вульгарно расхохотался, откинувшись на спинку кресла. Какое я, собственно, имею право осуждать Ольгу? Ей с самого начала следовало отвести меня к прокурору, а мне – чистосердечно признаться и послушно подставить под наручники запястья. Вместо этого Ольга разделила со мной вину и самозабвенно тянула на сторону добра. А я не ценил. Однако уже слишком поздно каяться. Нужно использовать последний дар Ольги.

Наручные часы показывали без двадцати одиннадцать.

Я в растерянности шарил по комнате взглядом, пока вдруг не остановил его на камине. Ассоциация с крематорием навела на любопытную мысль, и я с энтузиазмом принялся за осуществление идеи.

Разлитый по дому бензин и оброненная спичка в сумме дали потрясающий эффект – за пару минут огонь охватил дом до самой крыши. Непроглядная ночь обратилась в белый день, жаркий и слепящий.

А я сидел в центре бушующего огня – земного воплощения Ада – и играл на виолончели мелодию, которая ко мне, по-видимому, привязалась.

Погибать, так с песней.

***

Наутро только и разговору было, что о пожаре. Еще бы! Ведь горела усадьба одного из богатейших людей в городе – Сергея Арского. Первые полосы газет и выпуски новостей буквально кричали о происшествии, соревнуясь в предоставлении версий случившегося. Причину возгорания пока не установили, но хозяина сочли погибшим.

Из свидетелей был только некий гражданин Гильермо Тленов, найденный перед горящим домом на коленях и в слезах. В руке он сжимал какую-то бумагу, впрочем, по прибытии в отделение ее при свидетеле не оказалось. Но Тленов – санитар в клинике, принадлежавшей Арскому, оказался бесполезен следствию ввиду своей полной немоты и малограмотности. Оснований для подозрения его в поджоге нет.

Однако кое-что правоохранительные органы скрыли от журналистов. Например, звонок в милицию от неизвестной женщины, которая предупредила о пожаре, указав, куда и когда выезжать бригаде. Или обнаружение на пепелище черного, закопченного, но уцелевшего органа, причем странной формы, будто два сросшихся сердца. И тем более то, что кто-нибудь из присутствующих на месте сгоревшей усадьбы нет-нет да слышал призрачную струнную музыку, не воспринимаемую специальными приборами. Никому не пришло на ум простое объяснение: ее улавливает не слух, а сердце.

Александр Маскальчук «Быт в 4 лицах»

Деятель

Сергей Пантелеевич сидел и ничего не делал. Он был твердо уверен в бренности сущего и любое действие противоречило его вере. Всю жизнь его вынуждали обстоятельства. Грудь он брать у матери отказывался, так что кормили соской, а как все мы знаем, грудное вскармливание – важный этап становления личности. Вот и вышел Сережа нулевым, как распиленная для контрабанды икона.

Дальше – больше. В яслях дети дрались и рассматривали друг у друга половые органы, а сын уважаемого теннисиста Корнеева сидел на ковре и ходить куда-то, кроме как под себя, отказывался. Да и то по природной необходимости. Дефекация ради удовольствия или как средство протеста были не знакомы ему.

В детском саду от него отказались, потому что Сергей кашу есть не хотел, а только компот пил грушевый.

В школе Пантелеевич считался хулиганом, потому что на клевету, что это он разбил горшок или надул презерватив, отвечал сугубо молчанием, что учителями воспринималось как дерзость.

Постоянно приносил домой в дневнике замечания. «Не может отличить Пушкина от Лермонтова! Позорит Россию-матушку!» – писала Алла Борисовна, учитель русского языка и литературы, тучная женщина и редкой души сволочь. «Отказывается воспринимать аксимы на веру» – отводил душу математик Сердоволов, потому как его любимая жена умерла уже лет пять как и он грустил. «Ваш сын опездал» – в спешке писал физрук, прозванный школьниками Помидором за здоровый цвет лица и хороший аппетит.